Tantum religio potuit suadere malorum, «столько нехорошего смогла религия внушить людям», — так эпикуреец Лукреций подытожил свой рассказ о жертвоприношении Ифигении ахейским войском перед отплытием в Трою. Эта строчка Лукреция была очень популярна в эпоху Просвещения наряду с вольтеровским écrasez l’infâme («раздавите гадину»), а под «религией» в ней понимали то, к чему европеец привык за многовековую историю католической Церкви: веру в существование Бога, бессмертной души, потустороннего мира, Страшного суда и пр.
«Религия», как ее понимали просветители, — это, прежде всего, некоторая интеллектуальная установка, совокупность (ложных) утверждений о мире, выходящая за рамки научного знания и житейского опыта. До сих пор, когда говорят о религии, часто речь идет именно о знании: вопрос «веришь ли ты в Бога?» как правило понимается как «считаешь ли ты истинным такое утверждение и можешь ли его доказать».
Такого рода связь «религии» и истинных высказываний о природе мира возникает поздно. Она совершенно отсутствует в раннюю эпоху Рима, когда, собственно, появилось само слово «религия». Его первоначальный круг значений, как показал замечательный французский лингвист Эмиль Бенвенист, определяется глаголом relеgere (не religare, как у латинских христианских авторов), «вновь и вновь собирать, заново обращаться к чему-то, обращать на что-то внимание, тщательно заниматься чем-то». Причем под «чем-то» первоначально понимается, прежде всего, ритуальное действие, обряд (cultus, sacrificio).
«Религия» — это не упустить ничего при совершении ритуала, исполнить все требующиеся обычаем действия, ничего не забыть и не упустить в ходе обряда, жертвоприношения. А поскольку при этом нужно совершить большое количество действий, не упустив ни одного из них, причем на память, это трудно, можно запутаться и забыть. Поэтому уже во времена Плавта (3-2 вв. до н.э.) в обычной речи римляне говорили religio mihi est в значении «я в состоянии затруднения, мне неловко, я запутался, не понимаю, что нужно сделать». В паллиате «Куркулион» один из персонажей говорит: vocat me ad cenam, religio fuit, denegare volui, «он зовет меня на обед, я в затруднении и хотел отказаться».
Когда Лукреций говорит, что «религия может внушить столько зла», он имеет в виду, прежде всего, совершение обряда, ритуальное жертвоприношение, хотя как эпикуреец, то есть как человек, уже попавший под влияние интеллектуализма греческой философии, начинает искать основания обряда в том, что смертные имеют неправильные мнения о природе мироздания и сущности души. Для раннего римского сознания, выраженного в языке, религия вовсе не требует какого бы то ни было истинного высказывания о «трансцендентном». Это просто совершение обряда, когда ничего в нем не упущено, не забыто.
Дмитрий Бугай (д.б.)