Ни для кого не секрет, что ‘Отче наш’ — главная молитва всех христиан, но не все знают, сколько интересного скрыто в ней. Посмотрим на греческий и на латинский текст, как он приводится в двуязычном издании Нового Завета Нестле-Аланда.
Интересно, что перед этим в Нагорной проповеди Иисус говорит: «προσευχόμενοι δὲ μὴ βατταλογήσητε», что в синодальном переводе (совпадающем здесь с церковнославянским) передано как «а молясь, не говорите лишнего». ‘Βάτταλος’ — это заика, такое прозвище было дано Демосфену его врагами. В нашем случае, Христос буквально призывает народ не быть заиками при произнесении молитвы, что любопытно, поскольку это демонстрирует специфику текста, с которым мы имеем дело — он написан на разговорном греческом, на котором говорили семиты на краю империи в 1 веке н. э..
Вернемся к основному изложению. Иисус говорит: «οὕτως οὖν προσεύχεσθε ὑμεῖς», «молитесь же так», за этим следует сама молитва:
«Πάτερ ἡμῶν ὁ ἐν τοῖς οὐρανοῖς
ἁγιασθήτω τὸ ὄνομά σου·
ἐλθέτω ἡ βασιλεία σου·
γενηθήτω τὸ θέλημά σου,
ὡς ἐν οὐρανῷ καὶ ἐπὶ γῆς·
τὸν ἄρτον ἡμῶν τὸν ἐπιούσιον δὸς ἡμῖν σήμερον·
καὶ ἄφες ἡμῖν τὰ ὀφειλήματα ἡμῶν,
ὡς καὶ ἡμεῖς αφήκαμεν τοῖς ὀφειλέταις ἡμῶν·
καὶ μὴ εἰσενέγκῃς ἡμᾶς εἰς πειρασμόν,
ἀλλὰ ῥῦσαι ἡμᾶς ἀπὸ τοῦ πονηροῦ.»
В ней меня всегда привлекали несколько вещей. Во-первых, о каком хлебе идет речь? Иисус использует загадочное слово ‘ἐπιούσιον’, буквальной калькой с которого является церковнославянское «насущный» (ἐπί – на, οὐσία – сущность), но что это значит? С одной стороны, конечно, если заглянуть в словарь Лидделля-Скотта, то мы прочитаем: «либо достаточный для предстоящего — и в этом смысле сегодняшнего — дня (здесь, насколько я понимаю, ‘ἐπιούσιος’ понимается как причастие от ‘ἔπειμι’, приходить – И.Ф.), либо для этого дня (опять же, в этом случае здесь будет конструкция с причастием, только уже просто от ‘εἰμί’ — И.Ф.)». Но все-таки сквозь земные слова, как тому издревле учит церковь, мне кажется, можно прозреть мерцающую лазурь вечности — иной, священный смысл, ведь Христос здесь равным образом может пророчески иметь в виду евхаристию, Бога, вополощенного в каждом таинстве хлеба и вина. Таков двоякий смысл этого места. Я еще вернусь к теме того, что во многом наша герменевтика новозаветного текста зависит от того, с каким духом мы к нему подходим, с каким сердцем (каковое утверждение, впрочем, применимо к любому тексту в принципе, но здесь эта тенденция особенно сильна).
Аналогичная ситуация и с латинским переводом. Иероним, подобно церковнославянским переводчикам, ставит кальку — «da panem supersubstantialem», буквально «дай хлеб сверхсубстанциальный». Впрочем, здесь критический аппарат может, до известной степени, прийти на помощь интерпретатору. В латыни, к примеру, — и такую версию ‘Отче наш’ используют ныне католики — вместо ‘supersubstantialis’ стоит слово ‘quotidianus’, ежедневный, повседневный, обычный.
Во-вторых, — это наблюдение относится к моим личным впечатлениям, — здесь содержится определенный экзистенциальный смысл, эта молитва нечто сообщает о нашей жизни. В предпоследней строчке стоит аористная форма глагола ‘εἰσφέρω’, вносить. Не внеси нас куда? — «εἰς πειρασμόν», во испытание, в этом слове (πειρασμός) тот же самый корень, что и в слове «эмпирия», ‘πειράω’ — испытывать. Итак, получается, верующий, находясь как бы полностью в руках Бога, молит Его о том, чтобы Тот, словно ребенка, не попустил ему быть испытанным, не подверг испытанию. Здесь — и это сугубо мое впечатление — чувствуется отеческая любовь, исходящая от Творца, который держит в руках верующего, словно дитя. Тереза Малая однажды написала, что «единственный путь, ведущий к божественному горнилу: это — полная беспомощность младенца, безмятежно уснувшего на руках Отца…»
В-третьих, что в греческом, что в латыни молящийся просит «освободить» («ῥῦσαι», «libera») его от «злого» («ἀπὸ τοῦ πονηροῦ», «a malo») и не вполне ясно, идет ли речь о некоем одушевленном «злом» существе или об абстрактном зле вообще, ведь этот родительный падеж может быть истолкован как форма не только мужского, но и среднего рода. Кого именно имеет в виду Христос – уже предмет веры. Именно поэтому при чтении Писания важна не только буква, но и дух, — «буква убивает, а дух животворит».
Илья Фирциков (и.ф.)