4 часть
– Баб Вера, а деда где?
Маленькая Вера, которой уже четвёртый год пошёл, стояла на крыльце в трусах и панамке и щурилась на солнце. Вера вышла из курятника с лукошком яиц, засмеялась:
– Дед на речке, рыбу ловит. К обеду придёт с уловом.
– С уловом, – важно повторила девочка и побежала к качелям, которые Фёдор смастерил ей из старой покрышки.
Вера смотрела на внучку и не могла нарадоваться. Четыре года пролетели как один день. Катя с Серёжей так и остались в Берёзовке – Серёжа устроился программистом удалённо, Катя помогала по дому да в сельсовете подрабатывала. Жили все вместе, в доме стало тесно, но весело. Фёдор пристроил веранду, поставил вторую печку – зиму пережили легко.
Соседка тётя Зина, как обычно, пришла «на минуточку» и уселась на лавочке:
– Ой, Вера, а у нас новость! Петровна с третьей улицы внучку замуж выдаёт. Гулять будут в субботу. Пойдёшь?
– Пойду, – улыбнулась Вера. – А кого берёт-то?
– Да Пашку, тракториста. Парень непьющий, работящий. Хорошая пара.
– Ну и слава богу.
Зина помолчала, потом понизила голос:
– Вера, а ты слыхала? В райцентре говорят, ваш бывший… ну, Катин отец… объявился.
Вера замерла с лукошком в руках:
– Как объявился?
– Да так. Приезжал в администрацию, спрашивал про вас. Говорят, ищет дочь. Может, повидаться хочет.
Вера побледнела. Она не рассказывала Фёдору про бывшего мужа – да и нечего было рассказывать. Ушёл он давно, когда Катя ещё маленькая была. Алименты не платил, не звонил, не интересовался. Для них он умер.
– Не надо нам его, – твёрдо сказала Вера. – Пусть идёт своей дорогой.
– Да я к чему, – заторопилась Зина. – Может, и ошибка. Люди всякое болтают.
Она ушла, а Вера долго сидела на крыльце, глядя на внучку, которая возилась в песочнице. В голове крутились мысли: зачем он объявился? Чего ему надо? И как сказать Кате?
Вечером за ужином Вера молчала. Фёдор заметил, но не стал спрашивать – знал, если надо, сама скажет. А Катя рассказывала про то, как Серёжа научил дочку буквы писать:
– Представляете, она уже «мама» и «папа» складывает. Ну, коряво, конечно, но старается.
– Умница наша, – улыбнулся Фёдор. – В деда пошла.
– В какого деда? – засмеялась Катя. – Ты ж не родной.
– А какая разница? – Фёдор сделал вид, что обиделся. – Я ей дед, и всё тут.
– Дед, дед, – подтвердила маленькая Вера с набитым ртом. – Дед Федя.
Все засмеялись. А Вера вдруг решилась:
– Кать, тут такое дело… Мне сегодня Зина сказала, что твой отец объявился. В райцентре его видели. Спрашивал про нас.
За столом повисла тишина. Катя побледнела, Серёжа нахмурился, Фёдор отложил ложку.
– И что ему надо? – глухо спросила Катя.
– Не знаю, дочка. Может, ничего. Может, просто ищет.
– Пусть ищет, – Катя встала, подошла к окну. – Тридцать лет его не было. Теперь не надо.
– Кать, – тихо сказала Вера, – может, выслушать? Вдруг он правда…
– Ничего не вдруг, – перебила Катя. – Он нас бросил. Тебя бросил. Меня даже не навещал. Я его не знаю. И знать не хочу.
Она вышла из-за стола и ушла в свою комнату. Серёжа извинился и пошёл за ней.
Фёдор посмотрел на Веру:
– Тяжело ей.
– Знаю. – Вера вздохнула. – Но я должна была сказать.
– Правильно сделала. А там уж сами разберутся.
Наутро Вера вышла во двор и замерла. У калитки стоял мужчина – седой, сгорбленный, в дешёвой куртке. Лицо показалось смутно знакомым.
– Вера, – сказал он хрипло. – Здравствуй.
Она узнала голос. Тот самый, который когда-то клялся в любви, а потом исчез.
– Чего тебе, Валера? – спросила она, не подходя ближе.
– Поговорить надо. С тобой. И с Катей.
– Нечего нам говорить. Тридцать лет молчал – и молчи.
– Вера, я болен. – Он кашлянул, прижал руку к груди. – Врачи говорят, мало осталось. Хочу перед смертью дочь увидеть. Прощения попросить.
Вера смотрела на него и чувствовала, как старая обида смешивается с жалостью. Таким она его не помнила – слабым, больным, раздавленным.
– Подожди здесь, – сказала она и пошла в дом.
Катя выслушала мать молча. Потом долго смотрела в одну точку.
– Мам, я не знаю. Я злюсь на него. Всю жизнь злилась. А теперь… теперь он умирает. Как на это злиться?
– Не знаю, дочка. Но если не простишь сейчас – потом будет поздно. Он не вечный.
Катя встала, подошла к зеркалу, поправила волосы:
– Ладно. Позови.
Вера вышла на крыльцо, махнула рукой. Валера открыл калитку, медленно, опираясь на палку, пошёл к дому.
Вошёл в горницу, увидел Катю – и остановился. Долго смотрел, потом слёзы потекли по щекам:
– Дочка… Катенька… прости меня, дурака.
Катя стояла, сжав руки. Потом шагнула к нему, обняла:
– Здравствуй, папа.
Фёдор стоял в углу и молчал. Маленькая Вера заглядывала из-за двери, не понимая, что происходит.
А вечером сидели все вместе за одним столом. Валера рассказывал, как жил эти годы – пил, болтался, потом одумался, да поздно. Работал сторожем, один, в комнатушке. Как узнал, что болен, – решил найти семью.
– Я не прошу меня любить, – говорил он. – Просто хочу знать, что вы есть. Что я не один. Можно я иногда буду приезжать? Хотя бы на внучку посмотреть?
Катя посмотрела на мать, на Фёдора. Фёдор кивнул – мол, решай сама.
– Приезжай, – сказала Катя. – Если хочешь.
Валера заплакал снова. А маленькая Вера подошла к нему, потрогала за руку:
– Дедушка, а ты плачешь? Тебе больно?
– Нет, внученька, – всхлипнул он. – Мне хорошо. Очень хорошо.
Вера-старшая смотрела на них и думала: как странно устроена жизнь. Вчера она не хотела его видеть, а сегодня он сидит за её столом, и Катя называет его папой. Прощение пришло – само, нежданно.
Ночью Фёдор обнял её:
– Ты как?
– Нормально. Устала только. И странно всё это.
– Жизнь, – сказал Фёдор. – Она всегда странная. Главное, что мы вместе.
Утром Валера уехал. Обещал вернуться через месяц, привезти подарки внучке. Катя махала ему вслед с крыльца.
– Мам, – сказала она, – я правильно сделала?
– Правильно, дочка. Прощать всегда правильно.
Солнце вставало над Берёзовкой, золотило крыши, и жизнь продолжалась. С её радостями и печалями, с потерями и обретениями.
Продолжение следует...