Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Генка нашёл кассету в материной квартире — среди тридцати точно таких же, в ряд, как солдаты на параде. Все подписаны фломастером: «Кашпировский, 1 сеанс», «Кашпировский, 2 сеанс» и так далее. Аккуратным, бисерным почерком. Мать всегда писала так — будто боялась, что буквы разбегутся.
А одна кассета — без подписи. Белая наклейка, чистая.
Он подумал: может, пустая. Может, записать что-нибудь хотела и забыла. Засунул в видик — просто так, от скуки, пока собирал вещи в коробки. Видеомагнитофон — «Электроника ВМ-12», между прочим — ещё работал. Это удивляло. Мать умерла три недели назад, а техника пережила. Впрочем, советская техника переживёт всё, включая, вероятно, ядерную зиму.
Телевизор — пузатый «Рубин» — зашипел, выплюнул полосу помех. Потом устаканился.
На экране был он. Кашпировский. Сидел за столом, в светлом пиджаке. Камера — одна, неподвижная. Студия — если это была студия — выглядела иначе, чем в тех передачах, что Генка смутно помнил из детства. Никакого зала, никакой аудитории. Просто стена за спиной. Бежевая. Пустая.
Кашпировский смотрел в камеру.
— Вы меня слышите, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
Генка хмыкнул. Поставил коробку на пол. Ладно, можно посмотреть минуту. Забавно даже. Мать на этих сеансах прямо каменела: сидела перед экраном, руки на коленях, спина ровная, зрачки — как стеклянные. Отец злился. «Цирк», говорил. «Цирк для дур». А потом ушёл в девяносто втором; может, и не из-за Кашпировского, но Генка всегда подозревал — из-за него тоже.
— Даю установку, — продолжал человек на экране.
Голос был ровный. Очень ровный. Генка заметил, что перестал двигаться. Просто стоял посреди комнаты с мотком скотча в руке и смотрел.
— Вы чувствуете тепло. В кончиках пальцев. Это нормально. Не сопротивляйтесь.
Глупость. Генке было сорок три года, он работал логистом, верил в таблицы Excel и ни во что больше. Тепло в кончиках пальцев — самовнушение. Он читал. Ну, слышал. От кого-то.
Пальцы были тёплые.
Вот этого он не ожидал. Тёплые — по-настоящему. Будто сунул руки в миску с нагретой водой. Он посмотрел на них: обычные руки, с заусенцами, ноготь на большом сломан. Никакого фокуса.
Но тёплые.
— Хорошо, — сказал Кашпировский. — Очень хорошо.
И тут Генка понял странное. Человек на экране не моргал. За всё время — ни разу. Генка стал следить. Секунда, пять, двадцать. Глаза — открытые, неподвижные. Запись? Фотография? Нет — губы шевелились, руки чуть двигались. Живой. Просто не моргал.
— Слушайте внимательно. То, что я скажу дальше, — для вас. Только для вас.
Генка почувствовал — и это было дурацкое чувство, он потом не мог его описать нормально — что «для вас» значило буквально. Не для телезрителей. Не для матери. Для него. Конкретно для Геннадия Петровича Лыткина, сорока трёх лет, разведённого, с мотком скотча в правой руке.
Чепуха.
Но он не выключил.
— Вам нужно открыть шкаф. Нижняя полка. Вы найдёте тетрадь.
Генка моргнул. Шкаф стоял за спиной — советская стенка, полированная, с потускневшими стёклами. Нижняя полка. Он знал этот шкаф с детства. Там хранились... ну, барахло. Мать не выбрасывала ничего. Вообще ничего.
Он не пошёл к шкафу. Нет. С какой стати? Мужик с кассеты тысяча девятьсот восемьдесят чёрт знает какого года говорит ему открыть шкаф, а он — что, послушается? Он не мать.
Он не мать.
— Откройте, — повторил Кашпировский. Терпеливо. Как учитель, который ждёт, пока ребёнок перепишет с доски.
Генка подошёл к шкафу. Открыл нижнюю полку.
Тетрадь.
Толстая, в клеёнчатой обложке, зелёной, с пятном от чего-то — может, чай, может, йод. Он такие помнил: в школе на уроках труда. Или нет, это была другая тетрадь. Неважно.
Он открыл.
Почерк матери. Тот самый — бисерный, тесный, строчки лепятся друг к другу. Но содержание...
Дата: 14 октября 1989 года. Ниже:
«Установка №1. Каждый день в 3:00 — встать. Подойти к окну. Стоять 11 минут. Не думать. Ждать».
Генка перевернул страницу.
«Установка №2. В комнате сына — под обоями за кроватью — написать: ЖДЁМ. Он не найдёт. Пока не найдёт».
У Генки пересохло во рту. Не фигурально — язык стал как наждачка, прилип к нёбу.
Он вспомнил. Вспомнил, чёрт возьми. Мать. Ночами. Он просыпался — ему было семь? восемь? — и видел: она стоит у окна. Спина прямая, руки вдоль тела. Стоит и смотрит. Он звал — «мам?» — она не оборачивалась. Минуту. Две. Потом шла обратно в кровать; шаги тихие-тихие, как будто ступала не по линолеуму, а по чему-то живому, что нельзя было тревожить.
Отец говорил: лунатизм. Генка верил.
«Установка №7. Сын будет здесь через тридцать шесть лет. Кассету — без подписи. Он найдёт. Они всегда находят».
Тридцать шесть лет.
1989. Плюс тридцать шесть.
Двадцать двадцать пять. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
#кашпировский #ужас #гипноз #установка #VHS_кассета #ночной_кошмар #советская_квартира #психологический_хоррор