— Садитесь, — сказала она женщине с ребёнком. Та кивнула и села. Татьяна отошла к окну. Талончик с номером сорок семь лежал в кармане. До её очереди оставалось шесть человек. Она не торопилась. Она никогда не торопилась.
Сорок семь. Её номер. Она сложила талончик и убрала в карман.
В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладким — из автомата у стены тянуло кофе, которого никто не брал. Татьяна села на третий стул от двери. Не у окна — там дует. Не у кабинета — там нервничают. Сумку поставила на колени. Руки поверх сумки. Спина ровная.
На табло горело «41».
Минут сорок, если без задержек. Можно закрыть глаза. Можно не закрывать — всё равно никто не смотрит.
Мужчина слева вытягивал ноги в проход и дышал со свистом. Девушка напротив листала телефон двумя большими пальцами, быстро-быстро. Женщина с ребёнком стояла у стены — стульев не хватило. Ребёнок тянул её за рукав. Она не реагировала.
Татьяна встала.
— Садитесь, — сказала она женщине. Та посмотрела, кивнула, села. Ребёнок залез на колени. Татьяна отошла к окну. Постояла. Нашла место дальше, у поворота коридора.
На табло — «43».
Она достала талончик, посмотрела на цифру. Убрала обратно.
Рядом села женщина в бежевом пальто. Без талончика. Тяжело, как будто шла долго. Положила руки на сумку — так же, как Татьяна. Закрыла глаза.
К ним подошла старушка с палочкой. Остановилась, посмотрела на стулья. Все заняты.
Женщина в бежевом открыла глаза. Посмотрела на старушку. Закрыла глаза снова.
Татьяна встала.
Старушка села. Палочку прислонила к стене. Выдохнула.
Татьяна стояла у окна. Подоконник был холодный. Она положила на него руку и не убрала.
«45».
У кабинета зашумели. Женщина в тёмной куртке доставала бумаги из пакета — рентгеновские снимки, направление, ещё что-то — и всё это посыпалось на пол. Конверт раскрылся, снимки разъехались по линолеуму.
Татьяна нагнулась раньше, чем подумала. Собрала снимки, сложила в конверт, подала. Женщина взяла, кивнула, пошла к кабинету.
На табло мигнуло «46».
Татьяна выпрямилась. Посмотрела на табло. Потом на дверь кабинета, в которую входила женщина с её снимками.
Следующий — сорок семь. Её.
Но у кабинета сидел мужчина. Немолодой, с папкой. Листал бумаги, не поднимая головы. Руки подрагивали. Он посмотрел на табло, на дверь, снова на табло. Папку сжал плотнее.
Табло мигнуло.
«47».
Татьяна не двинулась.
Мужчина поднял голову. Она кивнула — идите. Он встал быстро, как будто боялся, что передумает. Вошёл. Дверь закрылась.
Коридор стал тише. Автомат гудел. Ребёнок у женщины на стуле засмеялся — просто так, без причины.
Татьяна стояла у стены. Ноги гудели. Она переступила с одной на другую, потом обратно. Сумку поставила на пол, к стене. Подержала руки пустыми.
Потом подняла сумку, повесила на плечо и пошла к выходу.
Медленно. Мимо стульев, мимо автомата, мимо женщины в бежевом, которая так и сидела с закрытыми глазами, руки на сумке, спина ровная.
У поворота к лестнице Татьяна остановилась.
За спиной открылась дверь кабинета.
— Следующий, — сказала регистратор.
Татьяна не обернулась.
— Сорок семь, — сказала регистратор. Громче.
Татьяна обернулась.
Женщина в белом халате стояла в дверях и смотрела на неё. Не в коридор. На неё. Спокойно.
В коридоре было тихо.
Татьяна вернулась. Прошла мимо стульев. Талончик лежал в кармане — мятый, тёплый от ладони.
Она не достала его.
Вошла.
Дверь закрылась. Автомат перестал гудеть. Ребёнок у женщины на стуле уснул, уткнувшись в рукав.
На стуле у поворота, где она сидела, осталась вмятина на дерматине. Тёплая. Уже ничья.