Анна Михайловна проснулась рано, ещё затемно. Тело ломило, но она заставила себя подняться, накинула старенький халат и прошлёпала на кухню ставить чайник. Квартира встречала её привычной тишиной и сквозняком из рассохшейся рамы на кухне. Она посмотрела на часы — половина седьмого. Павел обещал приехать к девяти.
Она медленно пила чай из любимой кружки с отбитой ручкой, глядя в окно на серый рассвет спального района. Двадцать три года она прожила в этой квартире. Сначала с мужем, потом одна, после того как Серёжу не стало. Павел тогда ещё в школе учился. Она тянула его одна, ночами шила соседям, брала подработки уборщицей в офисах, только бы сын ни в чём не нуждался. И вытянула. Институт, хорошая работа, теперь вот невеста.
Мысли текли вязко, как кисель. Она допила чай, тщательно вымыла кружку и поставила на место. Затем прошла в комнату и остановилась у старого кресла, обитого выцветшим плюшем. В кресле лежал он — колючий шерстяной плед в крупную серо-синюю клетку. Ещё Серёжин. Он всегда укрывался им, когда смотрел футбол по маленькому телевизору. Она провела ладонью по ворсу. Плед кололся, но она чувствовала только тепло.
Ровно в девять щёлкнул замок входной двери.
— Мам, ты готова? — голос Павла разнёсся по прихожей громко, по-хозяйски.
— Готова, Пашенька, чай будешь?
Он вошёл на кухню, высокий, в хорошем пальто, пахнущий дорогим одеколоном. Оглядел кухню быстрым взглядом, задержался на старой газовой плите, на линолеуме, который вздулся у порога.
— Да какой чай, мы опаздываем. — Он посмотрел на неё сверху вниз. — Ты вещи собрала?
— Собрала, сынок.
— Ну пойдём, посмотрю.
Она пошла за ним в свою комнату. Чемодан стоял у кровати — старый, дерматиновый, ещё с их свадебным путешествием. Рядом лежала видавшая виды сумка.
Павел открыл чемодан. Сверху лежали две смены белья, тёплые носки, которые она сама связала, икона Николая Чудотворца, вышитое полотенце. Он покопался небрежно, отодвинул край стопки.
— А это что? — он вытащил угол пледа, который она аккуратно свернула и положила на дно.
— Это плед. Отцов.
— Мам, ну зачем тебе в пансионат это старьё? Там же всё есть. Бельё постельное, одеяла. Выкинь.
Она мягко, но настойчиво взяла плед из его рук и снова уложила на дно чемодана.
— Пригодится. Своё всегда теплее.
Павел дёрнул плечом, но спорить не стал. Закрыл чемодан.
— Ладно, как знаешь. Деньги на первое время я тебе оставил, но там всё включено, так что тратить не надо будет. Если что — звони.
— А куда звонить, Паш? Ты же в командировку, говоришь.
Он замялся на секунду, отвёл глаза.
— Ну, я позвоню сам. Или Лере скажешь, если что срочное.
— Хорошо, — тихо ответила Анна Михайловна. — А квартира? Ты говорил, ремонт…
— Да, да, ремонт. Я тут бригаду нашёл, они быстро сделают. Ты не переживай, всё по уму будет.
Она кивнула. Павел взял чемодан, крякнув от тяжести, и пошёл к выходу. Она надела старенькое пальто, повязала платок, оглянулась в прихожей. Посмотрела на вешалку, где висела куртка Серёжи, которую она так и не выбросила. На свои комнатные тапки, стоящие у порога. На выключатель со следами старой краски.
— Мам, ты идёшь?
— Иду, иду.
Она вышла на лестничную клетку и сама закрыла дверь. Щёлкнул замок. Ключ остался внутри. Павел сказал, что ремонтники начнут завтра, так что ключи им оставят соседи. Она не стала уточнять, какие соседи.
В машине было тепло и пахло кожей. Павел молча вёл машину, поглядывая в навигатор. Анна Михайловна смотрела в окно на город, в котором прожила всю жизнь. Мелькали магазины, остановки, люди с сумками. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он свернул куда-нибудь, остановился у парка, предложил просто погулять, как в детстве. Но он молчал, и она молчала.
За городом потянулись поля, потом лес. Стало совсем тихо. Анна Михайловна задремала. Разбудил её толчок — машина остановилась. За окном был забор, крашенный зелёной краской, и двухэтажное здание из силикатного кирпича. На воротах табличка: «Пансионат для пожилых людей «Забота».
Внутри пахло хлоркой и щами. Длинный коридор, линолеум блестит, но где-то вздулся пузырями. Их встретила полная женщина в белом халате, очень бодрая, с громким голосом.
— Павел Алексеевич? Проходите, мы вас ждали. Анна Михайловна, здравствуйте, дорогая, проходите, не стесняйтесь, тут у нас всё как в санатории.
Она взяла Анну Михайловну под руку и повела по коридору. Павел шёл сзади с чемоданом. Мимо проплывали двери, из одной доносился кашель, из другой — работающий телевизор. В конце коридора открыли дверь в маленькую комнату на двоих. У окна сидела старушка с отрешённым лицом и смотрела на улицу.
— Вот ваше место, — женщина хлопнула ладонью по заправленной койке у двери. — Располагайтесь. Через час обед. Павел Алексеевич, пройдёмте, остались бумаги подписать.
Павел поставил чемодан, оглядел комнату с плохо скрываемой брезгливостью и повернулся к матери.
— Ну всё, мам. Тут хорошо, правда. Если что, звони. Я позвоню.
Она смотрела на него. Смотрела долго, как будто видела впервые. Хотела что-то сказать, спросить, но губы не слушались. Наконец она выдохнула:
— Спасибо, сынок.
Он, кажется, даже не заметил странной интонации в её голосе. Кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, по-больничному.
Анна Михайловна осталась одна. Старушка у окна не обернулась. Было слышно, как за стеной гремит посудой кухня. Она постояла минуту, потом открыла чемодан, достала плед. Подошла к койке, расстелила его поверх казённого покрывала. Плед пах домом. Папой. Прежней жизнью.
Она села на край кровати, погладила колючую шерсть и заплакала. Впервые за много лет. Беззвучно, чтобы никто не слышал. Она плакала не от обиды — обида ушла ещё вчера, когда она поняла всё по его глазам. Она плакала от жалости к нему. Потому что он так и не понял, что потерял.
Ночью она не спала. Слушала, как ворочается соседка, как стонет кто-то этажом выше, как скрипит кровать. А под утро, когда за окном начало светать, решение пришло само собой. Тихое и твёрдое.
Она встала, оделась, собрала чемодан. Плед свернула и положила сверху. Дождалась, когда за дверью стихнет топот санитарок, разносящих завтрак. Выглянула в коридор — никого. Окно в конце коридора было приоткрыто на проветривание, а рядом — чёрный ход, который вела та самая бодрая женщина, показывая им комнату.
Она пошла к нему. Спокойно, не торопясь. Открыла тяжёлую дверь и вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. За спиной остался пансионат с его запахами и тишиной. Впереди был лес, а за ним — дорога.
Она пошла по тропинке, держа чемодан. Куда — она не знала. Но внутри не было ни страха, ни сомнений. Только глубокая, спокойная тишина, как под тем самым пледом долгими зимними вечерами.
ГЛАВА 2. Забота
Анна Михайловна проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо. Она не сразу поняла, где находится. Чужой потолок, чужой запах, чужой свет из окна. И только колючий плед, которым она укрылась, был своим.
— Вставайте, завтрак скоро, — над ней стояла полная санитарка с равнодушным лицом. — Умываться надо, а то всё остынет.
Анна Михайловна села на кровати. Голова была тяжёлой, как будто налитой свинцом. Она посмотрела на соседнюю кровать — та самая старушка уже сидела, одетая, и смотрела в одну точку перед собой.
— Зинаида, ты чего не идёшь? — санитарка обратилась к старушке, но та даже не шелохнулась. — Давно уже так, — пояснила санитарка Анне Михайловне. — Третью неделю молчит. Вы её не трогайте, она тихая.
Санитарка ушла. Анна Михайловна встала, аккуратно сложила плед, положила на подушку. Подошла к умывальнику в углу комнаты, умылась ледяной водой. Причесалась перед маленьким мутным зеркалом. Достала из чемодана чистое полотенце, вытерлась.
В столовую она пошла одна. Зинаида осталась сидеть на кровати.
Столовая оказалась большой комнатой с длинными столами, накрытыми клеёнкой. Пахло разваренной кашей и дешёвым чаем. Старики сидели молча, кто-то ел, кто-то просто смотрел в тарелку. Анна Михайловна взяла поднос, ей положили манную кашу с комками, кусок хлеба с маргарином и кружку жидкого чая. Она села в углу, ковыряла ложкой, но есть не могла. Кусок в горло не лез.
После завтрака всех выгоняли в холл к телевизору. Большой чёрный ящик на тумбе вещал про погоду. Старики сидели на стульях вдоль стен, кто-то дремал, кто-то смотрел в экран пустыми глазами. Анна Михайловна присела с краю, сложив руки на коленях.
К обеду пришла та самая бодрая женщина, что встречала их вчера. Представилась заведующей, Галиной Ивановной. Подсела к Анне Михайловне, заговорила громко, как с глуховатой:
— Ну как вы, Анна Михайловна? Освоились? У нас хорошо, вы не переживайте. Трёхразовое питание, постельное бельё раз в неделю меняем. Если что надо — обращайтесь. Сын у вас молодец, что устроил вас. У нас многим такие сны и не снятся.
Анна Михайловна кивнула, не глядя на неё.
— А он звонил? — спросила тихо.
— Кто? Сын? — Галина Ивановна удивилась. — Так вы только вчера приехали. Позвонит, наверное. Дела у молодых.
Она похлопала Анну Михайловну по руке и ушла.
День тянулся бесконечно. Анна Михайловна сидела у окна в холле и смотрела на улицу. Забор, за забором лес, серое небо. Иногда проезжала машина, но редко. К вечеру она вернулась в комнату. Зинаида лежала на кровати, глядя в потолок.
— Зинаида, вы ужинать пойдёте? — спросила Анна Михайловна.
Зинаида медленно перевела на неё взгляд, помолчала и снова уставилась в потолок.
На ужин давали перловку с кусочком непонятного мяса и компот из сухофруктов. Анна Михайловна съела половину, чтобы не стояло в горле, и вернулась в комнату. Она достала плед, села на кровать, накинула его на плечи. Плед пах домом. Так она и сидела, пока за окном не стемнело.
Ночью она не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала. Соседка за стеной кашляла натужно, надсадно. Где-то скрипела дверь. По коридору кто-то ходил, шаркая тапками. Анна Михайловна смотрела в тёмный потолок и думала о Павле. Где он сейчас? Спит в своей новой квартире? Или с Лерой? Вспоминает ли о ней? Она вдруг поймала себя на мысли, что не злится на него. Совсем. Только тоска подкатывала к горлу, тяжёлая, как камень.
Под утро она задремала. И увидела сон. Будто она молодая, держит на руках маленького Пашку, ему года два, он смеётся и тянет ручки к солнцу. А солнце яркое, тёплое. И она так ясно чувствует его маленькое тельце, его доверчивое тепло. Проснулась она от собственного всхлипа. За окном уже светало.
Она села на кровати и вдруг поняла отчётливо, ясно: здесь она не останется. Не может. Не доживёт до того дня, когда Павел вспомнит о ней. Если вообще вспомнит.
Мысль пришла не как паника, а как тихое, спокойное решение. Она встала, оделась в то, в чём приехала. Аккуратно сложила свои вещи обратно в чемодан. Плед свернула и положила сверху, как самое дорогое. Закрыла чемодан. Посмотрела на спящую Зинаиду — та даже не пошевелилась.
За дверью было тихо. Она выглянула в коридор — пусто. Часы показывали половину шестого утра. Санитарки ещё не начали обход. Анна Михайловна взяла чемодан и пошла по коридору туда, где вчера заметила чёрный ход.
Дверь оказалась не заперта. Толкнула — и вышла на улицу.
Воздух ударил свежий, лесной, пахло сырой землёй и прелыми листьями. Рассвет только начинался, небо на востоке розовело. Анна Михайловна оглянулась на здание пансионата — серое, унылое, с тёмными окнами. Постояла минуту, потом пошла по тропинке в сторону леса.
Она не знала, куда идёт. Знала только одно: назад нельзя.
Тропинка вывела к просёлочной дороге. Анна Михайловна пошла по обочине, чемодан тяжело тянул руку. Прошла, наверное, с час, когда услышала сзади шум мотора. Остановилась, обернулась. Грузовик, старый, с брезентовым верхом, притормозил рядом. Из кабины высунулся мужик в кепке.
— Бабушка, ты чего одна тут, с чемоданом? Заблудилась, что ли?
Анна Михайловна посмотрела на него. Лицо простое, обветренное, глаза усталые, но не злые.
— В город мне надо, — сказала она тихо.
— В город? Так это километров двадцать отсюда. Садись, подвезу до трассы. Там автобусы ходят.
Она не раздумывала. Мужик вышел, помог ей забраться в кабину, поставил чемодан в кузов. В кабине пахло соляркой и махоркой, но было тепло. Грузовик тронулся.
— Ты чего так рано-то? Из гостей, что ли?
— Из гостей, — ответила Анна Михайловна и отвернулась к окну.
Мужик больше не спрашивал.
На трассе он высадил её у остановки, где стоял щит с расписанием. До города автобус должен был прийти через сорок минут. Анна Михайловна села на лавочку, поставила чемодан рядом. Достала из кармана кошелёк, пересчитала деньги. Павел оставил ей пять тысяч, сказал, на первое время. Хватит, чтобы доехать и даже немного прожить.
Автобус пришёл по расписанию. Она села у окна и всю дорогу смотрела, как за стеклом проплывают поля, перелески, деревни. К полудню она была в городе. В своём городе, где прожила всю жизнь. Но не в своём районе. Автобус привёз её на окраину, к вокзалу, откуда ходили электрички.
Анна Михайловна вышла, огляделась. Люди спешили по своим делам, никто не обращал на неё внимания. Она села на скамейку у вокзала, поставила чемодан между ног. Что дальше? К знакомым? К подругам? Но все они остались в той жизни, которую она покинула. Идти к ним значило объяснять, рассказывать, жалеть себя. А этого она не хотела.
Она просидела так, наверное, с час, пока не замёрзла. Встала, взяла чемодан и пошла куда глаза глядят. Шла по улице, читая вывески. Магазины, аптеки, парикмахерские. И вдруг увидела небольшую церковь, притулившуюся между жилыми домами. Белые стены, золотой крест. Анна Михайловна перекрестилась и пошла туда.
На территории церкви было тихо, пахло осенними листьями. Она присела на лавочку у входа. Долго сидела, смотрела на голубей, которые клевали крошки. Потом дверь церкви открылась, вышел священник, нестарый ещё, с добрым лицом. Увидел её, подошёл.
— Вы ко мне, матушка?
Анна Михайловна встала, поклонилась.
— Батюшка, мне бы приютиться. Работа нужна. Сторожить, убирать. Я всё умею.
Священник посмотрел на неё внимательно, на чемодан, на усталое лицо. Спросил тихо:
— Откуда же вы?
— Из жизни, батюшка. Из долгой жизни.
Он помолчал, потом кивнул.
— Есть у нас сторожка. Правда, маленькая, печка, кровать. Сторож наш запил, пришлось расстаться. Если согласны, оставайтесь.
Так Анна Михайловна обрела новый дом.
Сторожка оказалась маленькой комнаткой при церковной ограде. Одно окно, железная кровать, стол, табурет и старая печка-буржуйка. Туалет на улице. Но было чисто, и пахло сухим деревом. Анна Михайловна поставила чемодан в угол, достала плед, постелила на кровать. Своё, родное.
Первое время было трудно. Холодно по ночам, печку надо было топить углём, который привозили раз в неделю. Но она не жаловалась. Днём убирала в церкви, мыла полы, протирала иконы. К вечеру уставала так, что валилась с ног. Но впервые за долгое время она засыпала с миром в душе.
Она никому не рассказывала о сыне. Только молилась за него каждый вечер перед сном, стоя на коленях перед маленькой иконкой, которую привезла из дома.
Тем временем в другом конце города Павел продавал её квартиру.
Риелтор нашёлся быстро, покупатель тоже. Молодая пара с ребёнком, им нужна была двушка в этом районе. Павел смотрел, как они ходят по комнатам, трогают обои, заглядывают в шкафы. Чужие люди в его детстве. Он чувствовал только лёгкое нетерпение — скорее бы получить деньги.
— Вещи матери вы вывезли? — спросил риелтор, когда подписывали бумаги.
— Какие вещи? Старьё всё. Оставил, пусть сами выкидывают.
Деньги он положил на счёт. Через неделю купил новую машину — серебристый седан, о котором давно мечтал. Ещё через две недели сделал Лере предложение. Она сказала да, хотя без особой радости, скорее как о чём-то решённом. Он снял квартиру побольше, в новом доме, с панорамными окнами и подземным паркингом. Лера выбрала дизайн, они купили дорогую мебель, технику.
О матери он вспомнил только раз, когда через три дня после её исчезновения ему позвонили из пансионата.
— Павел Алексеевич, у нас неприятность, ваша мама пропала.
Он тогда сидел в машине, только что забрал её из сервиса, наслаждался запахом новой кожи.
— Как пропала?
— Ушла. Мы обыскали всё, её нигде нет. Может, она к вам приехала?
— Ко мне? — он усмехнулся. — Нет. Не приезжала. Наверное, к сестре в область уехала. У неё там сестра в деревне. Не беспокойте меня, я занят.
Он нажал отбой и больше не думал об этом. Мать всегда была тенью в его жизни. А тени исчезают, когда становится слишком светло.
ГЛАВА 3. Новая жизнь
Ключи от новой квартиры Павел получил в середине октября. Три комнаты, две лоджии, кухня с островком, о котором Лера говорила как о чём-то само собой разумеющемся. Он стоял посреди пустой гостиной, и стены из свежего гипсокартона пахли ремонтом, клеем, новой жизнью. За спиной щебетала Лера, тыча пальцем в планшет с дизайн-проектом.
— Здесь будет мягкая зона, диван и два кресла, вот здесь стеллаж во всю стену, а здесь мы повесим телевизор. Ты меня слушаешь вообще?
— Слушаю, — ответил Павел, хотя не слушал. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле лоджии и видел там другого человека. Того, у кого всё получилось.
Мебель привезли через неделю. Белый пушистый ковёр, диван цвета кофе с молоком, стеллажи из светлого дерева. Лера выбирала, Лера командовала грузчиками, Лера расставляла вазочки и свечи. Павел только расплачивался картой, не глядя на цифры. Деньги таяли быстро, но он не чувствовал тревоги. Квартира матери была продана хорошо, машина куплена, теперь можно и пожить.
В выходные они принимали гостей. Лерины подруги с мужьями, коллеги по работе. Все ходили по квартире, цокали языками, восхищались ремонтом, видом из окна, дизайнерской кухней. Лера сияла, разливала вино по бокалам, рассказывала, как долго они искали эту квартиру, как удачно всё сложилось.
— А вы где раньше жили? — спросил кто-то у Павла.
— В старом районе, — ответил он коротко. — Продали.
Он не говорил, что район был маминым. Что квартира была маминой. Это осталось за скобками, как ненужная подробность.
Лера подошла к нему, обняла за талию, чмокнула в щёку.
— Мой герой, — шепнула она. — Я так счастлива.
Он обнял её в ответ, но внутри было пусто. Почему-то в этот момент он вспомнил мать. Как она стояла в прихожей своей старой квартиры в тот последний день, смотрела на него своими тихими глазами. Он отогнал воспоминание, как назойливую муху. Выпил ещё вина, заговорил громко, засмеялся.
К ноябрю Лера начала раздражать. Мелочами. Тем, как она грызла ногти, сидя за ноутбуком. Тем, как она оставляла чашки по всей квартире. Тем, как она говорила по телефону с подругами, растягивая слова. Павел злился на себя за это раздражение, но ничего не мог с собой поделать.
— Что с тобой? — спросила она однажды вечером, когда он молча сидел в телефоне, не реагируя на её вопросы. — Ты сам не свой последнее время.
— Всё нормально. Работа достала.
Работа действительно достала. Офис, начальник, отчёты, планы продаж. Раньше это было терпимо, потому что была цель — накопить, купить, переехать. Теперь цель достигнута, а внутри образовалась пустота, которую нечем заполнить.
Он начал задерживаться после работы. Сидел в баре с коллегами, пил пиво, слушал их разговоры про футбол и девок. Возвращался поздно, когда Лера уже спала. Ложился на край дивана в гостиной, чтобы не будить её, и смотрел в потолок до трёх ночи.
В декабре Лера устроила скандал.
— Ты где был вчера? Я звонила в одиннадцать, в двенадцать, в час ночи! Ты трубку не брал!
— В баре сидели. Телефон разрядился.
— Врёшь. Ты всё время врёшь. У тебя кто-то есть?
— С ума сошла? Нет у меня никого.
— Тогда почему ты со мной не разговариваешь? Почему мы не живём, а существуем в одной квартире, как соседи?
Он смотрел на её раскрасневшееся лицо, на злые глаза и вдруг понял, что ему всё равно. Совсем. Хочет уйти — пусть уходит. Но он промолчал, обнял её, сказал какие-то успокаивающие слова. Лера всхлипнула, прижалась, поверила.
Перед Новым годом ему позвонили с работы матери. Из пансионата. Он сбросил звонок, потом перезвонил, когда шёл с парковки в офис.
— Павел Алексеевич, беспокоит Галина Ивановна из пансионата. Мы так и не нашли вашу маму. Вы точно не знаете, где она?
— Я же сказал, к сестре уехала. В область. Я занят, извините.
— Но нам нужно закрыть документы. Она числится у нас, а по факту отсутствует. Нам отчётность сдавать.
— Сдавайте как хотите. Напишите, что выбыла по семейным обстоятельствам. Мне-то что?
— Павел Алексеевич, вы же понимаете, что она пожилой человек…
— Я понял, понял. Решайте сами. До свидания.
Он нажал отбой и выбросил мать из головы снова.
Лера на Новый год хотела в ресторан, с шумной компанией, с фейерверком. Павел хотел тишины. Они поругались, потом помирились, потом поехали в ресторан. Павел много пил, Лера дулась, подруги перешёптывались. Бой курантов он встретил с бокалом в руке, глядя в окно на чужой город, и вдруг отчётливо понял, что этот год был ошибкой. Но отступать было некуда.
Январь тянулся бесконечно. Холодный, серый, с короткими днями и длинными ночами. Павел ходил на работу, возвращался, смотрел телевизор, пил пиво. Лера вилась вокруг, пыталась развлечь, предлагала сходить в кино, в гости, просто погулять. Он отмахивался.
— Тебе помощь нужна? — спросила она как-то. — Может, к психологу сходишь?
— Ты сама иди к психологу, — огрызнулся он.
После этого она замолчала надолго.
В феврале Павла уволили. Сокращение штата, сказали в отделе кадров. Но он знал, что дело не в сокращении. Последние месяцы он работал спустя рукава, опаздывал, срывал сроки, грубил клиентам. Начальник вызвал, посмотрел устало, сказал: «Павел, ты хороший специалист, но ты выгорел. Иди отдохни, приведи себя в порядок. Может, потом вернёшься».
Денег на счету оставалось ещё прилично. Он решил, что это даже к лучшему. Отдохнёт, найдёт что-то получше. Лере сказал, что ушёл сам, что нашёл вариант с большей зарплатой.
Лера посмотрела на него странно, но ничего не сказала.
В марте она ушла.
Он вернулся домой вечером, после того как просидел полдня в баре. В квартире было темно. Он включил свет в прихожей и увидел записку на тумбочке.
«Павел. Я устала. Ты меня не любишь, ты себя не любишь, ты вообще ничего не любишь. Я пыталась, правда. Но жить с пустотой внутри тебя я больше не могу. Ключи оставляю. Вещи заберу на неделе, позвоню. Лера».
Он прочитал два раза, потом скомкал записку и бросил на пол. Прошёл в гостиную, сел на белый пушистый ковёр, которого она так хотела, и сидел так долго, глядя в одну точку.
Потом встал, прошёл на кухню, достал из холодильника пиво. Открыл, выпил залпом половину. Открыл второе. Третье.
Через неделю деньги на счету кончились.
Он сидел в пустой квартире — Лера забрала свои вещи, но мебель осталась — и смотрел на уведомление из банка. Остаток: четыре тысячи рублей. До зарплаты, которой больше не было, ещё полмесяца. А надо платить за квартиру, за машину, за кредитку, которой он расплачивался в последние месяцы.
Он засмеялся. Громко, истерично. Потом заплакал. Потом напился вусмерть и отключился прямо на полу в гостиной.
---
Тем временем на другом конце города Анна Михайловна встречала весну.
Она прожила в сторожке при церкви уже восемь месяцев. Привыкла к холоду, к печке, к ранним подъёмам. Научилась колоть дрова и топить так, чтобы тепло держалось до утра. Научилась мыть полы в церкви так, чтобы не пропустить ни одного уголка. Научилась жить с тишиной.
Батюшка, отец Николай, заходил к ней иногда, пил чай с мятой, которую она сушила летом. Говорили о жизни, о вере, о людях. Анна Михайловна рассказывала мало, больше слушала.
— Вы, матушка, скромная очень, — сказал он однажды. — Душа у вас светлая, а молчите. Тяжело одной?
— Не одна я, батюшка. Господь со мной.
— Это верно. А сын? Не приезжает, не пишет?
Анна Михайловна опустила глаза в кружку.
— Не знаю я, батюшка. Молюсь за него. А остальное не моё дело.
Отец Николай покачал головой, но расспрашивать не стал.
По ночам Анна Михайловна доставала плед. Он лежал у неё под подушкой, свёрнутый в плотный валик. Она клала его рядом, как живое существо, и гладила колючую шерсть. Иногда разговаривала с ним. С пледом. С Серёжей. С собой.
— Как он там, Серёжа? Как наш Пашка? Я молюсь за него каждый день. Прости меня, Господи, что не с ним. Но не могу я там. Не могу.
В конце марта, когда снег уже почти сошёл и потекли ручьи, Анна Михайловна пошла в город за продуктами. Деньги у неё были — батюшка платил немного, рублей пять в месяц, и прихожане иногда подавали на пропитание. Она экономила, покупала только самое нужное: хлеб, крупы, картошку, иногда молоко.
Она шла по улице, не спеша, с сумкой в руке, и вдруг остановилась. На другой стороне дороги стоял он. Павел.
Она узнала его сразу, хотя он изменился. Осунулся, небрит, волосы длинные, пальто мятое. Он стоял у ларька с пивом, покупал бутылку, прятал в карман.
Сердце у Анны Михайловны забилось часто-часто. Она хотела окликнуть, шагнуть через дорогу. Но ноги не слушались. Она стояла и смотрела, как он закурил, жадно затягиваясь, как пошёл прочь, сутулясь, как чужой.
Она не окликнула. Постояла, перевела дух и пошла дальше в магазин. Купила хлеб, молоко, крупу. Вернулась в сторожку, затопила печь, села на кровать и долго смотрела на огонь.
— Живой, — прошептала она. — Живой, слава тебе Господи.
В ту ночь она молилась особенно долго. Стояла на коленях перед иконой, кланялась, шептала слова. А плед лежал рядом на кровати, хранил тепло, ждал.
В церкви началась служба, пахло ладаном и воском. Анна Михайловна мыла полы в притворе, слушала пение и думала о своём. Она не знала, что Павел стоит на другой стороне города в пустой квартире и смотрит на её фотографию. Ту самую, старую, которую она оставила в альбоме, а он случайно нашёл, перебирая вещи Леры, которые та не забрала.
Он смотрел на её лицо, молодое, улыбающееся. Она держала его на руках, маленького, в смешной шапочке. Он не помнил этого дня. Не помнил её рук. Не помнил ничего.
— Мама, — сказал он вслух в пустоту. — Где ты?
Но ответа не было. Только ветер бился в окно, и где-то внизу сигналила машина.
ГЛАВА 4. Расплата
Апрель в этом году выдался холодный. Дожди сменялись мокрым снегом, ветер гнал по улицам серую кашу, и казалось, весна никогда не наступит. Павел сидел на кухне своей пустой квартиры и смотрел на бутылку. Пустых бутылок вокруг было уже много — они стояли на полу, на подоконнике, на столе. Он пил каждый день. Просыпался, шарил рукой в поисках телефона, заказывал еду, потом шёл в магазин за новой бутылкой. Деньги таяли, но он перестал считать. Всё равно уже ничего не имело значения.
Лера ушла окончательно. Приезжала за остатками вещей, когда его не было дома. Соседка потом рассказывала, что она плакала, вынося коробки. Павел слушал равнодушно. Какая разница.
Работу он так и не нашёл. Послал несколько резюме, его никуда не взяли. После четвёртого отказа он перестал пытаться. Телефон звонил редко — в основном коллекторы из банка. Кредитку он просрочил уже на два месяца, по квартире тоже был долг. Он не брал трубку.
Иногда он думал о матери. Всплывало вдруг ни с того ни с сего её лицо, её тихий голос, её руки. Как она гладила его по голове, когда он болел. Как пекла пирожки с капустой. Как ждала его из школы у окна. Он отгонял эти мысли, они были слишком болезненными. Слишком поздними.
В середине апреля ему отключили свет. Сначала за неуплату. Он звонил, ругался, обещал заплатить, но денег не было. Через неделю отключили воду. Он перестал мыться, ходил грязный, заросший щетиной. Квартира пропахла перегаром и немытым телом. Он перестал замечать запах.
В конце апреля ему позвонили из банка в последний раз и сказали, что подают в суд. Он бросил трубку. На следующий день пришло уведомление, что машину, которую он не выплатил до конца, изымают. Он не пошёл отдавать ключи. Просто оставил её во дворе, и через три дня её не стало.
Он остался один в трёхкомнатной квартире без денег, без света, без воды, без надежды.
Май начался с того, что в дверь постучали. Павел открыл не сразу. Долго стоял в прихожей, слушая, как сердце колотится где-то в горле. Потом щёлкнул замком.
На пороге стоял участковый. Молодой парень в форме, с усталым лицом.
— Павел Алексеевич Сомов?
— Я.
— Пройдёмте, поговорить надо.
Они вышли на лестничную клетку. Павел прислонился к стене, потому что ноги дрожали. Участковый смотрел на него с брезгливостью, которую не скрывал.
— Вы мать свою давно видели?
Павел молчал. Он пытался вспомнить, когда видел мать в последний раз. Тот день, пансионат, её тихие глаза. Полтора года назад. Или уже два?
— Не видел, — хрипло сказал он. — А что?
— Надо приехать, опознать.
— Что опознать? — голос его сорвался.
— Тело женщины обнаружено. При ней нашли записку с вашим адресом и фамилией. В кармане пальто. Бумажка старая, замусоленная. Похоже, ваша мать.
Павел смотрел на участкового и не понимал. Слова доходили медленно, как сквозь вату. Тело. Мать. Опознать.
— Это ошибка, — сказал он. — Она уехала. К сестре.
— Сестра ваша, Анна Фёдоровна, проживает в Тверской области, мы уже звонили. Мать ваша к ней не приезжала и не звонила два года. Езжайте в морг, там всё скажут.
Участковый протянул бумажку с адресом и ушёл. Павел остался стоять на лестнице. Потом сполз по стене на пол и сидел так долго, глядя в одну точку.
В морг он ехал на такси. Денег дал водителю последние, что были в кармане. Всю дорогу смотрел в окно, не видя улиц. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только гул.
Морг оказался серым одноэтажным зданием на окраине, за высоким забором. Пахло формалином и ещё чем-то тяжёлым, сладковатым. Его встретил санитар, пожилой мужик в мятом халате, и провёл по коридору.
— Сюда. Только недолго. И крепче держитесь, молодой человек, всякое бывает.
Он открыл дверь. Павел вошёл.
В комнате было холодно. Кафель на стенах, металлические столы, свет от ламп дневного света — резкий, безжалостный. На одном из столов лежало тело, накрытое простынёй.
Санитар подошёл, откинул простыню.
Павел смотрел и не верил глазам. Это была она. Анна Михайловна. Его мать. Лицо спокойное, глаза закрыты, седые волосы аккуратно причёсаны. Она была в том самом стареньком пальто, в котором уезжала в пансионат. Только пальто было грязное, в пыли, подол оборван.
— Узнаёте? — спросил санитар.
Павел кивнул. Говорить он не мог. Горло сдавило так, что дышать было трудно.
— Причина смерти — сердце. Инфаркт. Нашли её на улице, возле магазина, неделю назад. Лежала в больнице неопознанная, документов при ней не было. Только в кармане бумажка с адресом. Хорошо, нашли вас.
Павел стоял и смотрел на мать. Ему казалось, что сейчас она откроет глаза, посмотрит на него своим тихим взглядом и скажет что-нибудь простое, домашнее. Но она не открывала. И не откроет уже никогда.
— Вещи её заберёте? — спросил санитар. — Там немного. Пальто, сумка, платок. И плед какой-то старый, в пакете.
Павел снова кивнул.
Через час он сидел на скамейке у ворот морга. Рядом стоял полиэтиленовый пакет с вещами матери. Он не заглядывал внутрь. Не мог. Солнце светило ярко, по-весеннему, а ему было холодно. Холодно до дрожи, до ломоты в костях.
Он не помнил, как добрался домой. Помнил только, что шёл пешком, долго, через весь город. Нес пакет в руке, и пакет был тяжёлый. Тяжелее, чем должен быть.
Дома он упал на диван в гостиной и пролежал до вечера. Потом встал, нашёл в кухне бутылку, которую припрятал на чёрный день. Открыл, выпил половину залпом. Потом подошёл к пакету, развязал его.
Сверху лежало пальто. Старое, выцветшее, с обтрепавшимся воротником. Он помнил это пальто. Мать носила его лет десять, наверное. Он предлагал купить новое, она отказывалась. Говорила: «Это ещё хорошее, поносится».
Под пальто лежал платок. Тот самый, в котором она была в день отъезда. Серый, шерстяной, с бахромой. Он поднёс его к лицу, вдохнул запах. Пахло мамой. Тем самым родным запахом, который он забыл, вычеркнул, выкинул из жизни.
А под платком лежал плед.
Он сразу узнал его. Колючий, серо-синий в клетку, отцовский. Тот самый, который она уложила на дно чемодана, несмотря на его ворчание. Плед был сложен в несколько раз и перевязан бельевой верёвкой. Он лежал в пакете плотным свертком.
Павел вытащил плед, положил на колени. Погладил рукой. Шерсть колола ладонь. Он вспомнил, как мать всегда говорила: «Колючий, зато тёплый». Он усмехнулся горько и вдруг почувствовал, что плед тяжёлый. Слишком тяжёлый для куска шерстяной ткани.
Он развязал верёвку. Развернул плед на диване. И замер.
Внутри пледа были прострочены карманы. Много карманов, аккуратных, ровных, сделанных рукой матери. И в каждом кармане лежали деньги. Пачки денег. Разные купюры — тысячные, пятисотенные, даже сотенные. Старые, новые, потрёпанные, хрустящие. Всё это было зашито в плед так плотно, что снаружи ничего не чувствовалось.
Павел смотрел на это и не мог пошевелиться. Руки тряслись. Он достал одну пачку, другую, третью. Деньги сыпались на диван, на пол. Их было много. Очень много. Тысяч триста, четыреста, может, больше.
На дне пледа, в самом большом кармане, лежала тетрадь. Старая, засаленная, в клетчатой обложке. Он открыл её дрожащими руками.
Это был дневник матери.
Он читал, и строчки плыли перед глазами.
«Сегодня положила ещё тысячу. Пашеньке на новую куртку, у него старая совсем прохудилась».
«Накопила уже пятнадцать тысяч. Куплю Паше хороший телефон, у всех однокурсников есть, а он ходит с моим старым. Стыдно мне перед ним».
«С работы уволили, сказали, возраст. Ничего, найду другую. Лишь бы Паша не узнал, не расстраивался. На квартиру надо копить, ему же семью создавать».
«Сегодня Паша сказал, что хочет машину. Я молчу, но откладываю. Потихоньку, по копеечке. Бог даст, накоплю».
Он листал страницы. Годы. Десять лет. Пятнадцать. Записи становились короче, почерк мельче, но смысл один.
«Здоровье совсем плохое стало. Врачи говорят, операция нужна, дорогая. Я не буду делать. Паше деньги нужнее. Он жениться собрался».
«Паша привёл Леру. Хорошая девочка. Надо копить на свадьбу, помочь молодым».
Последняя запись была сделана за месяц до того дня, как он отвёз её в пансионат.
«Сын сказал, что хочет новую квартиру. Лера требует. Я всё понимаю. Я накопила почти шестьсот тысяч. Это ему. Всё ему. Скажу завтра. Пусть покупает, пусть будет счастлив. Я своё пожила. Спасибо тебе, Господи, за сына».
Павел закрыл тетрадь. Положил на колени. Сидел неподвижно, глядя на разбросанные по дивану деньги. Шестьсот тысяч. Она копила всю жизнь. Не доедала, не долечивалась, не покупала себе ничего. Ради него. Ради его новой жизни. А он сдал её в дом престарелых, как ненужную вещь.
Он вспомнил, как она стояла в прихожей в тот день. Как смотрела на него. Как сказала тихо: «Спасибо, сынок». Она не за себя благодарила. Она благодарила за то, что он дал ей возможность уйти, не мешать. Она ушла молча, забрав с собой его будущее, которое всё равно несла ему.
Из горла вырвался звук — не то стон, не то вой. Павел упал лицом в плед, в эту колючую шерсть, пропахшую матерью, её домом, её любовью, и зарыдал. Впервые за много лет. Впервые с того самого детства, когда он ещё умел плакать.
Он рыдал громко, навзрыд, не стесняясь пустой квартиры. Рыдал о том, что сделал. О том, что потерял. О том, что никогда уже не услышит её голоса, не увидит её рук, не попросит прощения.
Деньги лежали вокруг него грудой. Бесполезные, ненужные, страшные. Цена его предательства.
За окном давно стемнело. В квартире было холодно и тихо. Только ветер бился в стекло, да где-то далеко лаяли собаки. Павел сидел на полу, прижимая к груди колючий плед, и качался из стороны в сторону, как маленький.
— Мама, — шептал он в пустоту. — Мамочка. Прости меня. Прости.
Но мать не слышала. Она лежала сейчас в холодном морге, одна, в старом пальто с оборванным подолом. И никто уже не мог её разбудить.
Он не знал, что в тот самый час, когда он сидел над её дневником, на другом конце города, в маленькой сторожке при церкви, горела свеча. Отец Николай читал псалтырь по усопшей рабе Божией Анне, которую хоронили сегодня утром за счёт прихода. Никто не пришёл её проводить, кроме батюшки и двух старушек из церковной лавки. Её похоронили на маленьком кладбище за городом, под берёзой, без памятника, без креста — только деревянная табличка с именем.
Павел не знал этого. И никогда уже не узнает, где лежит её тело. Но он знал теперь главное — где лежит её душа. Она была здесь, в этом колючем пледе, в этих деньгах, в этих строчках дневника. Она была с ним. Всегда была. А он её предал.
ГЛАВА 5. То, что хранила мать
Павел просидел на полу до утра. Когда за окном начало светать, он всё ещё сидел, прижимая к груди плед, и смотрел в одну точку. Глаза опухли от слёз, голова раскалывалась, но мысль работала ясно и холодно, как никогда раньше.
Он встал, подошёл к окну. Рассвет занимался над городом серый, мутный, безрадостный. Где-то там, на окраине, в холодной земле лежала его мать. А здесь, на диване, лежали деньги, которые она копила для него двадцать лет.
Он вернулся к дивану, сел и начал перебирать пачки. Считал медленно, аккуратно, записывал на листке бумаги. К обеду подсчёты были закончены. Шестьсот тридцать семь тысяч рублей. И дневник. И плед.
Он сложил деньги обратно в плед, завернул, перевязал верёвкой. Потом пошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел чужой человек — заросший, опухший, с безумными глазами. Он включил воду. Вода не пошла — всё ещё было отключено. Тогда он просто умылся из чайника, нашёл бритву, побрился. Переоделся в чистое.
В полдень он вышел из дома. Понёс плед в банк. Там открыл ячейку, положил деньги и дневник внутрь. Плед оставил при себе.
Потом поехал в церковь.
Он не знал, в какую именно. Просто зашёл в первую попавшуюся, маленькую, белую, с золотым крестом. Внутри пахло ладаном и воском, горели свечи, старушки в платках шептали молитвы. Он подошёл к свечному ящику, спросил:
— Как мне узнать, где похоронили женщину? Анну Михайловну Сомову? Нашли на улице, неделю назад.
Женщина за ящиком посмотрела на него с жалостью.
— Вы в морге были? Там должны сказать. Или в собесе, если одинокие.
— Она не одинокая, — сказал Павел. — У неё сын есть. Я.
Женщина вздохнула, дала бумажку с адресом собеса.
В собесе его встретила усталая чиновница, долго искала в компьютере, потом сказала:
— Сомова Анна Михайловна. Захоронение произведено три дня назад за счёт городского бюджета. Кладбище Северное, участок сорок семь, могила без опознавательных знаков.
Павел вышел на улицу и долго стоял, глядя в небо. Северное кладбище. Он знал, где это. Туда свозили бомжей и неопознанных.
На следующий день он поехал на кладбище. Нашёл участок сорок семь. Ряды холмиков, деревянные таблички с номерами, покосившиеся кресты. Ему показали свежую могилу — маленький бугорок земли, даже холмика толком не было, просто ровное место с торчащей палкой, на которой висела бирка с номером.
Он стоял над этой землёй и не мог произнести ни слова. В руках он держал плед. Тот самый. Положил его на землю, присел на корточки, погладил шерсть.
— Прости меня, мама, — сказал он вслух. — Я дурак. Я всё понял. Поздно, да? Прости.
Ветер шевелил сухую траву на соседних могилах, где-то каркали вороны. Павел сидел долго, пока не замёрз. Потом встал, подобрал плед и пошёл искать контору, чтобы заказать памятник.
Через неделю он продал квартиру.
Риелтор удивился, когда он назвал цену — ниже рыночной, лишь бы быстро. Покупатель нашёлся за три дня. Павел подписал бумаги, получил деньги, рассчитался с банком, закрыл кредиты, заплатил долги за квартиру и свет. Оставшиеся деньги положил в банк, отдельно от маминых.
Машину он не покупал. Ходил пешком или ездил на автобусе.
Он снял маленькую комнату в коммуналке на окраине. Десять метров, кровать, стол, стул, общий туалет и кухня. Хозяева смотрели на него косо — такой опустившийся мужик, но деньги заплатил сразу за три месяца, и они согласились.
Из вещей он взял только плед и мамин дневник. Остальное продал или выбросил.
Он устроился на работу. Не по специальности — грузчиком в магазин. Тяжело, зато платили каждый день. Он таскал ящики с утра до вечера, валился с ног и засыпал мёртвым сном. Это спасало от мыслей.
По вечерам он читал дневник матери. Перечитывал снова и снова, вникал в каждую строчку, в каждую букву. Он узнал её заново. Узнал, как она болела, но не ложилась в больницу, потому что не на кого оставить кошку. Как она отказывала себе в тёплой одежде, потому что ему нужны были ботинки. Как она плакала по ночам, когда он не звонил по две недели.
Он узнал, что она знала про Леру. Про то, что Лера не любит его. И молчала.
Он узнал, что она хотела внуков. И молилась, чтобы у него всё было хорошо.
Он узнал, что она любила его. Всегда. Несмотря ни на что.
По воскресеньям он ездил на кладбище. Памятник поставили простой, гранитный, с фотографией. Фотографию он нашёл у себя в старых вещах — мать молодая, красивая, с цветами. Ту самую, из альбома. Он посадил цветы на могиле, прибирал, сидел под берёзой, разговаривал с ней. Рассказывал, как прошла неделя, что нового, какие мысли.
— Я твой плед храню, мам, — говорил он. — Под ним сплю. Тёплый. Колючий только, но я привык.
Однажды он пришёл в ту церковь, маленькую, белую, где искал её могилу. Увидел отца Николая, подошёл, спросил:
— Батюшка, вы не помните женщину, Анну? Её нашли на улице, похоронили за счёт города.
Отец Николай посмотрел на него внимательно, узнал что-то в глазах, кивнул.
— Помню. Светлая была женщина. Я её немного знал. Она у нас сторожем работала, при церкви. В сторожке жила.
Павел вздрогнул.
— Где?
— Здесь, за оградой. Маленький домик. Приходила каждая служба, мыла полы, свечи протирала. Тихая, скромная, никого не беспокоила. Молилась много. За сына молилась. За вас, наверное.
Павел закрыл глаза. Мать была рядом. Всё это время она была рядом. Он мог прийти, найти, увидеть. А он пил и жалел себя в пустой квартире.
— Можно посмотреть? — спросил он тихо.
Отец Николай провёл его за церковную ограду. Маленькая сторожка, обитая тёсом, покрашенная голубой краской. Дверь закрыта на замок.
— Здесь она жила, — сказал батюшка. — Вещей почти не было. Только самое нужное. Кровать, стол, икона. И плед какой-то старый, всё время с ним была. Даже в церковь носила, на плечи накидывала.
Павел достал из рюкзака плед, показал.
— Этот?
— Этот. — Отец Николай улыбнулся. — Значит, вам достался. Хорошо. Она бы хотела.
Павел попросил открыть сторожку. Зашёл внутрь. Маленькая комнатка, одно окно, железная кровать, стол, табурет. Печка-буржуйка в углу. На стене икона Николая Чудотворца, перед ней огарок свечи. Всё чисто, прибрано, как будто хозяйка только что вышла.
Он сел на кровать, погладил рукой тощее одеяло, которым она укрывалась. Под подушкой нашёл вышитый платочек. Поднёс к лицу — пахло мамой. Тем самым запахом, который он забыл и вспомнил только сейчас.
Он заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам. Отец Николай стоял в дверях, не мешал.
— Простите, батюшка, — сказал Павел, вытирая лицо рукавом. — Я её предал. В дом престарелых сдал. А она тут одна... за меня молилась.
— Она не держала обиды, — тихо ответил отец Николай. — Такие, как она, не держат. Она любила вас. И ждала. Каждый день ждала.
Павел вышел из сторожки, забрал с собой платочек. С тех пор он хранил его в кармане, всегда рядом с сердцем.
---
Эпилог
Восемь месяцев спустя. Декабрь.
Павел стоял на автобусной остановке и ждал автобус до кладбища. Мороз был лёгкий, градусов десять, падал редкий снег. На нём было старое пальто, купленное в комиссионке, на ногах разношенные ботинки. В руках он держал цветы — хризантемы, мамины любимые.
Рядом стояла девочка лет семи в розовой куртке, с санками. Ждала маму, которая задержалась в магазине. Девочка косилась на Павла, на плед, который был накинут ему на плечи, несмотря на то что плед явно не мужской, старый, колючий на вид.
Подошёл автобус. Павел сел, девочка с мамой тоже. Ехали молча. За окном мелькали дома, деревья, сугробы. Павел смотрел на снег и думал о матери. Он думал о ней каждый день. Привык уже к этой мысли, она не приносила боли, только тихую грусть и тепло.
На кладбище он вышел один. Девочка с мамой остались в автобусе. Он шёл по дорожке к знакомому участку, снег поскрипывал под ногами. Сорок седьмой участок, мамина могила. Памятник, фотография, замёрзшие цветы в вазе. Он поставил свежие, присел на корточки, помолчал.
— Здравствуй, мама. Я пришёл. Всё у меня хорошо. Работаю, не пью. Квартиру снимаю маленькую, но мне хватает. Ты не переживай. Я тебя помню. Всегда помню.
Он посидел ещё немного, потом встал и пошёл обратно.
На остановке он сел на лавочку, накинул плед на колени — ветер пронизывал даже сквозь пальто. Мимо сновала публика, автобусы подходили и уходили, а он сидел и смотрел на дорогу.
К нему подошла та самая девочка в розовой куртке. Одна, без мамы. Остановилась, разглядывая его.
— Дядя, а вы чего тут сидите? Замёрзнете.
— Ничего, я привычный, — ответил Павел.
Девочка посмотрела на плед.
— А почему вы с этим одеялом не расстаётесь? Оно же колючее, наверное. И старое.
Павел посмотрел на плед. Погладил рукой колючую шерсть. Улыбнулся.
— Оно греет, маленькая. Оно очень сильно греет.
Девочка пожала плечами, побежала к подошедшей маме. Павел остался сидеть. Снег падал на плед, на его плечи, на дорогу. Автобус всё не шёл, но он не торопился. Ему было тепло.
Колючая шерсть царапала ладонь, но он не убирал руку. Ему казалось, что сквозь этот грубый ворс он чувствует её. Её руки, её сердце, её любовь.
Ту самую, которая не уходит даже после смерти. Которая остаётся здесь, в этом мире, чтобы греть тех, кто остался. Тех, кто наконец понял.
Он поднял голову к небу, посмотрел на снег, падающий из низких туч.
— Спасибо, мама, — сказал он тихо. — Я всё понял. Прости, что поздно.
Где-то далеко, в церковной сторожке, которую теперь занимал другой сторож, горела свеча. Её зажёг отец Николай в память о рабе Божией Анне. Он молился за упокой и за здравие — за упокой её души и за здравие её сына, который наконец нашёл дорогу домой.
Павел встал, подошёл к подъехавшему автобусу, сел. Плед лежал у него на коленях. И всю дорогу, пока автобус вёз его через заснеженный город к маленькой комнате в коммуналке, он держал руку на этом пледе. Грел.
Потому что это было всё, что у него осталось от неё. И этого было достаточно.