— Он с тобой из жалости живёт, старуха, а мне квартиру подарил.
Марина сначала даже не поняла, что это сказали ей. Слова прозвучали как-то глухо, будто из-под воды.
Она стояла в дверях кухни, прижимая к груди мокрое полотенце, и смотрела на девушку у окна.
Девушка была очень молодая — слишком молодая для сорокапятилетнего Сергея. Узкие джинсы, красная помада, длинные прямые волосы, телефон в руке. На экране — лента, мелькавшая, как сердечный монитор.
— Повтори, — тихо сказала Марина.
— Я говорю, — девушка подняла глаза и слегка скривила губы, — он с тобой из жалости живёт. Старуха ты. А мне он квартиру подарил. В центре. На меня оформил.
Полотенце выскользнуло из Марининых пальцев и шлёпнулось на линолеум. Вода растеклась холодной лужей по полу.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она. Голос прозвучал неожиданно ровно, почти сухо.
— Чтобы до тебя дошло уже, — пожала плечами девушка. — Хватит в его доме в хозяйку играть. Серёжа просто добрый. Выкинь из головы всё остальное, ладно?
Серёжа.
Её муж — Серёжа. Человек, с которым они двадцать лет делили одну кровать, одно одеяло зимой, один вентилятор летом, один бюджет, один кредит на эту самую двушку, где они сейчас стояли и где эта девочка с красной помадой называла её старухой.
— А где он? — спросила Марина.
— На парковку вышел. По телефону болтает. Сказал, я тебе всё объясню, — девушка усмехнулась. — Ну вот, объясняю.
Марина оглядела кухню: облупившаяся кафельная плитка, чайник, который Сергей когда-то привёз из вахты, занавески с выгоревшими подсолнухами. Всё знакомое до боли.
— Сколько тебе лет? — вдруг спросила она.
— Двадцать три, — почти с вызовом ответила та. — А что?
— Ничего, — Марина опёрлась рукой о стол, чтобы удержаться. — В двадцать три я за Сергея замуж вышла.
— Ну вот, круг замкнулся, — усмехнулась девушка. — Не переживай. У тебя же есть… как это, привычка. Дети взрослые, работа. Не пропадёшь.
— Дети… — Марина чуть слышно повторила. — Интересно, он им что скажет?
Девушка промолчала. Взгляд на секунду дрогнул, но тут же снова стал твёрдым, как глянец телефона.
За дверью щёлкнул замок. Послышались шаги.
Сергей вошёл в кухню, снимая куртку. На его лице была натянутая, виноватая улыбка, которую Марина никогда раньше за ним не замечала.
— Ну, вы тут познакомились? — спросил он, словно речь шла о соседке, зашедшей за солью.
Марина вдруг очень ясно поняла: никакого «вдруг» в этой ситуации не было. Были месяцы поздних сообщений, скрытых экранов, «срочных» ночных смен, на которые его почему-то не звали коллеги.
— Она сказала, — начала Марина, и голос её всё так же не дрожал, — что ты живёшь со мной из жалости. А ей квартиру подарил.
Сергей поморщился, как от сильного света.
— Лера… — он посмотрел на девушку. — Зачем ты так?
— А что? — Лера вскинула подбородок. — Ты же сам говорил, что честность — это важно. Пусть знает уже.
Он провёл ладонью по лицу.
— Квартиру я действительно оформил на Леру, — сказал он, глядя куда-то в сторону, мимо Марины. — Это инвестиция. Там потом можно оставить, детям…
— Каким детям? — спокойно спросила Марина. — Нашим? Или вашим с ней?
Повисла пауза, плотная, как влажный воздух перед грозой. На улице где-то завыла сирена.
— Ты меня давно не слушаешь, Марина, — Сергей вдруг заговорил быстрее. — Тебе всегда некогда. Работа, счета, твой этот «декрет» вечный, хотя Димке уже девятнадцать. Мы живём, как соседи. Я… я устал.
— Из жалости живёшь, да? — уточнила она.
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то похожее на страх.
— Я не так сказал.
— Это сказала она, — Марина кивнула в сторону Леры. — А ты не возразил.
Лера фыркнула.
— Да она и так всё чувствовала, — бросила девушка. — Ты же не актёр.
Марина вдруг вспомнила, как неделю назад он бурчал, что у неё руки в трещинах от вечной посуды, и как она тогда ещё подумала: «Вот бы просто крем купил, а не ныл».
— Уходите, — сказала она.
— Как это — уходите? — Лера дернула бровью.
— Вдвоём, — уточнила Марина. — В твою квартиру. В центр. Инвестиционную.
Сергей сделал шаг к ней.
— Марина… Давай не так. Мы взрослые люди. Можно поговорить, всё обсудить, спокойно. Я… я не хочу, чтобы ты страдала.
— Но с тобой живу из жалости, верно? — она чуть склонила голову. — Так будет честнее, если это прекратить.
Он молчал. Лера что-то быстро писала в телефоне.
Марина наклонилась, подняла мокрое полотенце, повесила его на спинку стула. Это движение успокоило её странным, почти механическим образом.
— Документы в шкафу, — сказала она. — На ком квартира эта. На нас дом записан. Поровну. Помнишь? Ты сам говорил, так честно.
— Я не… не претендую, — пробормотал Сергей.
— Вот и хорошо, — Марина кивнула. — Значит, всё просто. Ты уходишь к ней. Она — к тебе в центр. Я остаюсь в своей «старушечьей берлоге».
— Мам, ты чего орёшь? — из коридора высунулся Дима, с наушниками на шее. Он только под утро вернулся с ночной подработки.
— О, здрасьте…
Марина посмотрела на сына и вдруг увидела, как он быстро оценивает ситуацию: чужая молодая тётка, отец, который не может ей в глаза посмотреть, мать с мокрым полотенцем и красными руками.
— Папа съезжает, — спокойно сказала она. — В центр.
Дима молча кивнул.
— Понял, — только и сказал он.
— Да подожди ты… — Сергей сделал ещё шаг. — Марина, мы же семья. Столько лет…
— Семья — это когда не из жалости, — перебила его Марина. — Когда не говорят «старуха» в твоей кухне.
Лера закатила глаза.
— Всё, Серёжа, поехали. Я ещё вещи не забрала. Мы потом сюда вернёмся.
— Нет, — Марина посмотрела на неё впервые по‑настоящему пристально. — Вы потом сюда не вернётесь.
В её голосе не было ни крика, ни истерики — только усталость и какая‑то новая твёрдость, которой она за собой раньше не знала.
Сергей ещё немного постоял, потом всё‑таки взял куртку.
— Я зайду за вещами, когда… когда тебя не будет, — пробормотал он.
— Не зайдёшь, — спокойно ответила она. — Я тебе пакеты под дверь вынесу.
Он хотел что‑то сказать, но передумал. Лишь опустил голову и вышел в коридор. Лера цокнула каблуками ему вслед.
Через пару минут хлопнула входная дверь. В квартире стало тихо — такой тишиной, которая сперва пугает, а потом вдруг оборачивается облегчением.
— Мам, ты в порядке? — спросил Дима, подходя ближе.
Марина прислонилась к стене, медленно сползла на табурет, взяла его за руку.
— В порядке, — сказала она и неожиданно для самой себя улыбнулась.
— Представляешь, я, оказывается, не из жалости живу.
Дима хмыкнул.
— Ну да, — кивнул он. — Ты — это ты. А он… он сам с собой пусть живёт.
Марина посмотрела в окно. Снаружи было серо, по мартовски слякотно, но где‑то между домами уже виднелась тонкая полоска светлого неба. Она вдруг подумала, что давно не покупала себе цветов. Всегда казалось, что это лишнее.
— После работы зайдём в магазин, — сказала она. — Купим горшок с фикусом. Или орхидею.
— Орхидею дорого, — торопливо заметил Дима.
— Я разберусь, — ответила Марина.
Впервые за много лет у неё не было в голове вопроса: «А что скажет Серёжа?» И от этого было пусто, страшно — и одновременно легко, как после долгой, тяжёлой болезни, когда вдруг понимаешь, что можешь вдохнуть полной грудью.
Следующая история👇