Я стояла в прихожей с телефоном в руке и смотрела, как он складывает вещи в сумку. Медленно, будто специально тянул время. Взял три рубашки, положил обратно две. Достал носки из комода — те самые, что я купила на распродаже в прошлом месяце.
— Ты серьёзно? — спросил он, не поднимая головы.
— Абсолютно.
Карту я заблокировала ещё утром. Ту самую, дополнительную, которую оформила на него два года назад. «Чтобы было удобнее», — говорила я тогда. Чтобы он мог купить продукты, заправиться, оплатить что-то срочное. А он покупал матери новый телевизор. Записывал её на платные анализы в частную клинику. Переводил деньги на ремонт в её квартире, где она жила одна в трёх комнатах.
Моих денег.
— Мама больная женщина, — сказал он тогда, месяц назад, когда я увидела выписку. — У неё давление, сердце.
— У твоей мамы давление от того, что она каждый день названивает тебе по десять раз и требует внимания. А сердце болит, когда ты не приезжаешь в ту же секунду.
Он промолчал. Как всегда. Вот это молчание и было самым страшным. Не крик, не оправдания — тишина. Он просто отворачивался, и я понимала: спорить бесполезно. Между мной и его матерью он всегда выберет её.
Квартира была моей. Ещё до свадьбы — подарок от родителей, когда я закончила университет. Маленькая однушка на окраине, но своя. Мы въехали сюда вместе, я думала — это наше начало. Он думал — это моё, значит, не его ответственность. Коммуналку я платила. Ремонт делала на свои. Он иногда покупал продукты, но чаще забывал.
— Зато я мужчина в доме, — говорил он, когда я намекала на несправедливость.
Какой он мужчина, если каждые выходные мы ездили к его матери? Она встречала нас на пороге с недовольным лицом.
— Опять не привезли творог? Я же просила.
— Мам, мы забыли, в следующий раз.
— В следующий раз, в следующий раз. Вечно вы забываете. А я что, сама должна в магазин тащиться? У меня ноги болят.
Ноги у неё болели ровно до того момента, как нужно было пройтись по рынку и выбрать самые дешёвые помидоры. Тогда она ходила три часа, торговалась за каждый рубль и возвращалась довольная.
Дачу я продала в августе. Шесть соток под Можайском, старенький домик, который достался мне от бабушки. Я туда почти не ездила — некогда было, работа, город. Но это было моё. Моя память, моё детство, мои корни.
— Зачем продавать? — спросил он. — Могли бы летом туда выбираться.
— Мне нужны деньги.
— На что?
Я не ответила. Деньги мне были нужны на будущее. На то, чтобы чувствовать себя защищённой. На случай, если придётся начинать жизнь заново. Я уже тогда знала, что так и будет.
Его мать узнала о продаже через неделю. Позвонила мне сама — первый раз за три года.
— Ты продала дачу? — голос звенел, как натянутая струна.
— Да.
— А Витю спросила?
— Зачем? Это моя дача.
— Как зачем? Вы же семья! Он твой муж! Вы могли бы там отдыхать, детей вывозить!
Каких детей? Мы с Витей три года пытались завести ребёнка. Ходили по врачам, сдавали анализы. Всё было в порядке. Но он постоянно уставал. Работа, стресс, мама опять заболела. Когда я заговаривала о детях, он отмахивался:
— Потом. Сейчас не время.
Не время. Никогда не время.
А его мать при этом каждый раз при встрече спрашивала:
— Ну что, внуков когда? Мне уже скоро шестьдесят, хочется понянчить.
Я сжимала зубы и молчала.
В тот вечер, когда он в очередной раз перевёл ей двадцать тысяч на «срочное лечение», я не выдержала.
— Витя, это мои деньги. Ты работаешь на полставки, получаешь копейки. Всё, что ты отправляешь матери, — это то, что зарабатываю я.
— Ну и что? Мы же семья. Или у тебя теперь всё отдельно?
— Отдельно. Потому что твоя семья — это ты и твоя мама. А я здесь просто живу.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то непристойное.
— Ты эгоистка.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — засмеялась ему в лицо.
— Эгоистка? Я три года содержу тебя, плачу за квартиру, за еду, за всё. Я отказалась от своей дачи, чтобы иметь подушку безопасности. А ты каждый месяц отправляешь моей свекрови деньги на её капризы. И я эгоистка?
— Она моя мать!
— А я кто?
Он не ответил.
На следующий день я заблокировала карту. Он узнал об этом вечером, когда попытался снять наличные.
— Ты что делаешь? — голос дрожал от возмущения.
— То, что должна была сделать год назад.
— Как я теперь маме помогу?
— Никак. Пусть она теперь тебя содержит, раз ты такой умный.
Он стоял посреди комнаты, растерянный, и я вдруг увидела его другим. Не мужем, не опорой, не партнёром. А мальчиком. Большим, тридцатилетним мальчиком, который так и не научился отвечать за свою жизнь.
— Ты меня выгоняешь?
— Да. Уходи к свекрови. Пусть она теперь решает твои проблемы.
Он собирал вещи два часа. Всё ждал, что я передумаю, скажу: «Ладно, оставайся». Но я молчала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За стеклом моросил дождь, асфальт блестел, как чёрное зеркало.
Когда он ушёл, в квартире стало тихо. Непривычно тихо. Я прошлась по комнатам — везде его отсутствие. Пустая полка в шкафу, зарядка, забытая у кровати, запах его одеколона в ванной.
Я не плакала.
Через три дня он написал:
«Мама говорит, ты неблагодарная. После всего, что я для тебя сделал».
Я прочитала сообщение, усмехнулась и удалила переписку.
Что он для меня сделал? Жил в моей квартире. Ел мою еду. Тратил мои деньги на свою мать. Обещал детей, которых так и не случилось. Молчал, когда нужно было говорить, и говорил, когда нужно было молчать.
Вечером я открыла банковское приложение. Сумма от продажи дачи лежала на накопительном счёте. Целая, нетронутая. Моя.
Я подумала о бабушке. О том, как она учила меня полоть грядки, варить варенье из крыжовника, не бояться грозы. «Главное, — говорила она, — никогда не отдавай себя целиком. Всегда оставляй что-то своё. Землю, деньги, душу. Что-то своё».
Я продала землю. Но душу оставила.
Квартира больше не казалась пустой. Она была моей. Только моей. И в этом была свобода, о которой я забыла.