Я открыла дверь своей спальни и сначала не поняла. Просто замерла на пороге с чемоданом в руке, глядя на пустую полку, где еще неделю назад стояли мои флаконы духов. Восемь штук, собранных за годы. Не самых дешевых.
— Где мои вещи? — я обернулась к мужу, который тащил сумки из коридора.
Дима поднял голову, посмотрел на полку и пожал плечами:
— Не знаю. Может, переставила куда?
Я не переставляла. Я вообще десять дней провела в командировке, а вернулась в квартиру, где как будто прошелся невидимый вор. Только воровал он странно: технику не тронул, украшения на месте, а вот косметика исчезла. И шарф кашемировый, который висел на вешалке. И новые сапоги из коробки в шкафу — те самые, рыжие, которые я только в прошлом месяце купила и даже не успела надеть.
— Дим, — я старалась говорить спокойно, — твоя мама приходила?
— Ну приходила. Я же просил её покормить кота, пока нас не было.
Кота. Покормить кота требовалось пять минут в день, а свекровь имела ключи от нашей квартиры уже три года. «На всякий случай», говорил Дима. На случай чего — я так и не поняла. Мы оба живые, здоровые, телефоны при себе.
Я прошлась по квартире. С каждой комнатой становилось хуже. Пропал плед, который лежал на диване — бабушкин, шерстяной, мне его мама отдала перед смертью. Исчезла половина моих кремов из ванной, включая тот, что стоил как моя месячная зарплата на первой работе. Не было двух блузок из гардероба и вазы, которую мы с Димой привезли из Италии в медовый месяц.
— Позвони матери, — я вернулась на кухню, где муж уже успел поставить чайник.
— Зачем?
— Затем, что половины моих вещей нет. И я хочу знать, где они.
Дима помялся, потом все-таки набрал номер. Я слышала только его часть разговора:
— Мам, привет... Да, приехали... Слушай, тут Лен спрашивает... Ну, вещи какие-то... Духи, говорит... Ага... Ага... Хорошо, спасибо.
Он положил трубку и не посмотрел мне в глаза.
— Ну? — я ждала.
— Она говорит, что увидела у тебя много всего лишнего и решила помочь. Раздала родственникам, кому что нужно. Говорит, ты же все равно не пользуешься.
Секунд пять я просто молчала, переваривая услышанное.
— Повтори.
— Лен, не начинай...
— Дима. Твоя мать взяла мои вещи и раздала их. Без спроса. И ты сейчас говоришь мне «не начинай»?
— Она хотела помочь! У Светки племянницы свадьба, ей ваза нужна была. А Тамаре твои сапоги отдала — у неё размер тот же, а денег нет на новые.
Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Моя бабушкина вещь. Мой плед. Где он?
— Ну... Вроде Люсе отдала, сестре своей. Говорит, у неё на даче пригодится.
Люся. Сестра свекрови, которую я видела от силы три раза в жизни. Теперь она укрывается пледом моей бабушки на своей даче в Подмосковье.
— Верни, — я посмотрела на мужа в упор. — Все. Верни все до последнего флакона.
— Лен, ты чего? Как я теперь...
— Это не мой вопрос. Ты дал матери ключи. Ты разрешил ей приходить. Значит, ты и отвечаешь.
Дима побледнел. Потом покраснел. Потом снова набрал номер.
Разговор был долгим. Свекровь сначала обиделась — как это так, она из лучших побуждений, а её обвиняют. Потом начала объяснять, что я слишком много себе накупила, живу не по средствам, вообще неправильная жена. Дима молчал, изредка вставляя «мам, ну вернуть же надо». Она кричала, что он неблагодарный сын, что она всю жизнь для него, а он из-за этой... В общем, классика.
Через два дня начали возвращать вещи. Света привезла вазу — с трещиной, которой раньше не было. Извинялась, плакала, говорила, что не знала, что это так важно. Тамара сапоги вернула грязные, явно ношеные. Люся с пледом вообще не объявлялась — свекровь сказала, что сестра обиделась и просто так ничего отдавать не будет.
— Поезжай к ней, — я сказала Диме. — Сегодня.
— Лен, она в Подмосковье! Это два часа в одну сторону!
— Тогда я поеду.
Я поехала. Села в электричку, нашла этот дачный поселок, постучала в калитку. Люся открыла, увидела меня и попыталась закрыть дверь обратно. Я успела вставить ногу.
— Плед, — я сказала тихо, но так, что она поняла: я не уйду.
Она принесла его через минуту. Молча сунула в руки и захлопнула дверь. Плед пах чужим порошком и сигаретами, но это был он. Я прижала его к лицу прямо там, на крыльце чужого дома, и только тогда разрешила себе заплакать.
Духи вернулись не все. Три флакона родственники уже израсходовали — «ну мы ж не знали, что так серьезно». Блузки нашлись, но одна была со следом от утюга, кто-то перестарался с температурой. Крема не вернулись вообще — использовали.
Свекровь после этого две недели не звонила. Потом позвонила Диме и сказала, что я разрушаю их семью. Что она всегда знала, что я плохая жена. Что из-за каких-то тряпок устроила скандал, довела до слез Свету, обидела Люсю, которая вообще ни при чем.
Дима передал мне трубку. Я взяла и впервые за шесть лет брака сказала свекрови то, что думаю. Без крика, без истерики. Просто объяснила, что если она еще раз переступит порог нашей квартиры без моего разрешения, я сменю замки и ключей она больше не получит. Что мои вещи — это мои вещи, а не общественное достояние. И что её родственники могут обижаться сколько влезет, но воровать чужое и потом обижаться на возврат — это верх наглости.
Она положила трубку. Дима смотрел на меня с каким-то новым выражением лица — то ли испуганным, то ли восхищенным. Не понял до конца, наверное.
Замки я все-таки поменяла. На следующий день. Дима не возражал — молча кивнул, когда я сказала, что вызвала мастера. Ключи свекрови я не отдала. Она теперь звонит в дверь, когда приходит, и я открываю, только если мне удобно.
Плед я отдала в химчистку — два раза. Он снова пахнет как надо. Лежит теперь в спальне, на кресле, и я каждый раз, проходя мимо, касаюсь его рукой. Напоминаю себе, что некоторые вещи стоят того, чтобы за них бороться. Даже если это всего лишь старый шерстяной плед.
Свекровь до сих пор считает, что я неправа. Дима иногда смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не решается. А я просто живу в квартире, где теперь новые замки и где мои вещи остаются моими.
И знаете, чему я научилась? Не всякая война заканчивается миром. Иногда она просто заканчивается границами. И это тоже нормально.