Я увидела пустое место во дворе и не сразу поняла, что произошло. Мой серебристый «Солярис» стоял там ещё утром, когда я выходила с мусором. Сейчас асфальт был пуст, только масляное пятно блестело на солнце.
— Где машина? — спросила я, войдя в квартиру.
Денис сидел на диване с ноутбуком. Не поднял головы.
— Продал.
Я поставила сумку на пол. Медленно.
— Что ты сказал?
— Ты же знала, что мне нужны деньги на бизнес. Я говорил сто раз.
Говорил. Про какую-то идею с доставкой продуктов, которую его друг Серёга уже запустил в соседнем районе. Про то, что это последний шанс встать на ноги, а то так и будем снимать эту двушку до пенсии. Я кивала, мыла посуду, думала о своём.
— Машина оформлена на меня, — сказала я.
— Ну и что? Мы же семья. Всё общее.
— Подпись тоже общая?
Он наконец посмотрел на меня. В его глазах было что-то похожее на вину, но больше — на раздражение человека, которого заставляют объясняться за очевидные вещи.
— Лен, ты бы всё равно подписала. Зачем тянуть?
Я села на стул напротив. Руки сами сложились на коленях, как в кабинете у директора в школе.
— Сколько?
— Четыреста пятьдесят. Неплохо, учитывая пробег.
Четыреста пятьдесят тысяч. Я копила на эту машину два года, откладывала с зарплаты медсестры по десять-пятнадцать тысяч в месяц. Мама добавила сто тысяч — все свои накопления. «Тебе же нужно до больницы добираться, доченька, а не в автобусах мёрзнуть».
— Ты подделал мою подпись, — сказала я негромко. — В договоре купли-продажи.
— Да перестань ты. Какая разница? Главное — результат.
Он уже вернулся к экрану. Щёлкал мышкой, что-то считал в таблице. Я смотрела на его затылок, на жёсткие волосы, которые он стриг сам машинкой, чтобы не тратиться на парикмахерскую. На футболку с вытянутым воротом. На руки, которые никогда не лежали без дела — всегда что-то крутил, вертел, щёлкал пальцами.
Шесть лет назад эти руки казались надёжными. Он чинил соседям краны, таскал мебель, брался за любую работу. «Золотые руки», — говорила его мама. Только почему-то с каждым годом работы становилось меньше, а идей — больше.
— Договор где? — спросила я.
— Какой договор?
— Купли-продажи. С моей подписью.
Он пожал плечами.
— У покупателя. А тебе зачем?
Я встала, взяла телефон, вышла на балкон. Набрала номер Иры, своей коллеги по больнице. Её муж работал в полиции.
— Подделка подписи в договоре — это уголовная статья? — спросила я без приветствия.
Ира помолчала.
— Лен, что случилось?
— Просто скажи.
— Статья сто двадцать семь УК. До двух лет. Но если сумма крупная и есть корыстный мотив, могут и строже. Зачем тебе это?
— Спасибо, — сказала я и положила трубку.
Вечером пришла его мама. Принесла пирожки с капустой, как всегда по пятницам. Села на кухне, разложила их на тарелке.
— Денис говорит, ты из-за машины переживаешь, — сказала она, наливая чай. — Лена, ну ты же умная девочка. Семья — это не моё и твоё. Это наше.
— Он подделал мою подпись, — повторила я.
— Ой, да перестань ты с этой подписью. Формальность одна. Главное, что сын наконец дело начинает. Серёга уже триста тысяч в месяц зарабатывает.
— Серёга третий раз женился, — сказала я. — Первых двух жён он тоже на бизнес развёл.
Свекровь поджала губы.
— Ты всегда была какая-то холодная. Вот и Денис мается с тобой. Ему бы жену, которая поддержит, а не считает, кто сколько вложил.
Я посмотрела на неё. На выцветшую кофту, на руки в пигментных пятнах, на усталые глаза. Она всю жизнь одна тянула сына после развода. Работала на двух работах, чтобы купить ему компьютер, курсы, институт. Наверное, поэтому до сих пор считала его мальчиком, которому все должны помогать.
— Спасибо за пирожки, — сказала я.
Она ушла обиженная. Пирожки остались на тарелке.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Денис спал, раскинувшись на три четверти кровати. Похрапывал тихонько. Во сне он выглядел моложе, почти как тот парень, который шесть лет назад дарил мне ромашки, сорванные у подъезда.
Утром я пошла к юристу. Маленькая контора в двух кварталах от дома, вывеска с облупившимися буквами. Юрист оказался пожилым мужчиной с добрыми глазами.
— Подделка подписи — да, это уголовная статья, — сказал он, изучив мою ситуацию. — Но вы понимаете, что подавать заявление на мужа...
— Понимаю, — сказала я. — А развод?
Он кивнул.
— Могу подготовить заявление. Без раздела имущества, если хотите быстрее.
— Без раздела, — согласилась я. — У нас и делить нечего. Квартира съёмная, мебель старая. Машины больше нет.
Заявление он составил за полчаса. Я читала его, и буквы расплывались. «Прошу расторгнуть брак, заключённый...» Дальше шли даты, формулировки, печати.
— Подпишите здесь, — сказал юрист, показывая пальцем.
Я взяла ручку. Подпись вышла ровной, без дрожи. Странно, я думала, что рука будет трястись.
Домой я вернулась к обеду. Денис сидел на том же месте, с тем же ноутбуком.
— Где была? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— У юриста.
— Зачем?
Я положила копию заявления на стол перед ним.
Он прочитал. Поднял голову. В его глазах было непонимание, потом злость, потом что-то похожее на страх.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за машины? Лен, ну ты что, совсем?
— Не из-за машины, — сказала я. — Из-за подписи.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Я верну деньги. Как бизнес пойдёт, сразу верну. Купим тебе новую машину, лучше прежней.
— Не надо.
— Лен, ну подожди. Давай поговорим нормально.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он правда не понимает. Для него это и вправду была формальность. Моё согласие, моя подпись, моё мнение — всё это формальности, которые можно обойти, если цель важнее.
— Когда суд? — спросил он тише.
— Через месяц.
Он сел обратно. Закрыл ноутбук.
— Ты же передумаешь, — сказал он. — Ты всегда передумываешь.
Может, он был прав. Я правда часто передумывала. Собиралась уйти с работы — оставалась. Хотела переехать от мамы — осталась жить вместе ещё на год. Планировала поговорить с ним о детях — молчала, потому что не было денег, времени, сил.
Но сейчас я точно знала: не передумаю.
Месяц прошёл быстро. Денис пытался говорить со мной, потом перестал. Переехал к маме за неделю до суда. Забрал ноутбук, одежду, электробритву. Оставил на столе семьсот рублей — за коммуналку.
В суд я пришла одна. Он пришёл с матерью. Она смотрела на меня с укором, а он — мимо. Судья задавала вопросы, мы отвечали. Всё заняло двадцать минут.
— Брак расторгнут, — сказала судья.
Мы вышли из здания с разных выходов.
Вечером я сидела на кухне с чаем. Квартира была тихая, пустая. На столе лежали пирожки, которые я так и не доела. Они зачерствели.
Я взяла телефон, открыла объявления. «Сдам комнату в двухкомнатной квартире, восемь тысяч в месяц». Можно было переехать куда-то дешевле. Начать копить заново. Через два года, может, куплю другую машину. Или не куплю. Пока не знаю.
Знаю только одно: в следующий раз никто не подпишет за меня ничего. Даже если это формальность. Даже если мы семья.