– Вера Сергеевна, распишитесь вот здесь.
Нотариус придвинула ко мне бланк. Ручка в пальцах не слушалась – пальцы были ледяные, хотя в кабинете работал обогреватель. За спиной сопел Кирилл, а Марина стучала каблуком по полу так, будто отсчитывала секунды до взрыва.
Я расписалась.
И подняла со стула ту самую папку – серую, потёртую, с резинкой крест-накрест. Папку, которую нашла в шкафу Геннадия через месяц после похорон. Папку, из-за которой мне сейчас хотелось и плакать, и смеяться одновременно.
Но это было потом. А началось всё в ноябре.
***
Геннадий умер двадцать третьего ноября. Тихо, под утро. Я сидела рядом, держала его за руку и слушала, как меняется дыхание. Семь лет я слушала это дыхание – после инсульта оно стало другим, с присвистом, с паузами, от которых у меня каждый раз останавливалось сердце.
В то утро паузы стали длиннее. А потом дыхания не стало.
Я позвонила в скорую. Потом – Кириллу. Он ответил на четвёртый гудок.
– Что? – голос сонный, недовольный.
– Кирилл, папа умер.
Тишина. Я слышала, как он сел на кровати и пробормотал кому-то рядом: «Подожди».
– Когда похороны? – спросил он через пять секунд.
Не «как?», не «что случилось?». Когда похороны. Я стиснула зубы и назвала дату, которую ещё не знала сама.
Марине я написала в мессенджер. Она прочитала через час. Ответила одним словом: «Поняла».
Поняла. Шестнадцать лет я была женой их отца, и вот – «поняла».
Похороны я организовала сама. Нашла ритуальную контору, выбрала гроб, оплатила место на кладбище. Восемьдесят семь тысяч рублей. Из наших с Геннадием накоплений, потому что своих у меня к тому моменту не было – я не работала семь лет. С того дня, как у мужа случился инсульт и правая сторона тела перестала слушаться, я стала его руками, его ногами, его памятью.
Кирилл приехал за час до прощания. В чёрном пальто, пахнущем дорогим парфюмом, с женой Алиной, которая за все годы ни разу не зашла к свёкру, когда тот лежал. Марина прилетела из Краснодара, где жила с мужем, – загорелая, в солнечных очках на голове, будто заскочила с курорта.
На кладбище было человек двадцать. Бывшие коллеги Геннадия, соседи, моя подруга Людмила. И эти двое. Его дети.
Кирилл стоял с каменным лицом. Марина промокнула глаза платком – один раз, аккуратно, чтобы не размазать тушь.
После похорон пришли на поминки в кафе. Я заказала столик на двадцать человек, меню по семьсот рублей с носа – четырнадцать тысяч. Опять из общих денег.
Кирилл сел рядом, положил руку мне на плечо и сказал вполголоса:
– Вера, нам потом надо будет поговорить. Про квартиру и всё остальное.
Не «как ты?». Не «спасибо, что была с ним». Про квартиру.
Я кивнула. Что мне оставалось?
Людмила видела это. Она сидела напротив и разливала чай, но глаза у неё были острые. После поминок, когда мы остались вдвоём убирать столы, она спросила:
– Он что, уже про наследство заговорил?
– Да.
– Быстрый какой.
Я промолчала. Горло перехватило, и я боялась, что если открою рот, начну рыдать и не остановлюсь.
В тот вечер я вернулась в пустую квартиру. Трёхкомнатная, на Профсоюзной, третий этаж. Шестнадцать лет мы жили здесь вдвоём. В последние семь лет я практически не выходила из этих стен – только в аптеку, только в поликлинику, только за продуктами. Геннадий после инсульта стал бояться оставаться один. Я поняла это не сразу, а через месяц – когда пришла из магазина и увидела, что он сидит в коридоре на полу, потому что пытался дойти до двери и встретить меня, но ноги подвели.
С тех пор я нанимала сиделку, только когда нужно было к врачу. Тысяча рублей в час. Три часа – три тысячи. Каждый раз Геннадий хмурился, когда я уходила, и я старалась управиться быстрее.
Дети приезжали редко. Кирилл – раза четыре в год, на полчаса. Заходил, стоял в дверях комнаты, говорил: «Привет, пап. Как ты?» Геннадий тянул к нему здоровую руку, а Кирилл уже смотрел на часы.
Марина не приезжала вообще. Звонила раз в месяц, говорила: «Папочка, я скучаю, как ты? Ну ладно, целую, мне пора». Две минуты. Я засекала.
А я – переворачивала его каждые два часа, чтобы не было пролежней. Готовила протёртую еду. Стирала бельё каждый день. Делала массаж. Ставила капельницы – образование позволяло, я же медсестра по первому диплому.
Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Я не считала, просто потом Людмила посчитала за меня.
***
В декабре пришло письмо от нотариуса. Геннадий оставил завещание.
Я знала, что завещание есть, – он составил его ещё до инсульта, в восемнадцатом году. Но не знала, что в нём написано. Геннадий никогда не говорил, а я не спрашивала. Мне казалось, что спрашивать о наследстве у живого мужа – это как подсчитывать сдачу с похорон.
В кабинете нотариуса нас было четверо. Я, Кирилл, Марина и нотариус Елена Павловна – женщина с короткой стрижкой и очками на цепочке.
Она зачитала завещание ровным голосом.
«Всё моё имущество, включая квартиру по адресу такому-то, дачный участок в Истринском районе, денежные средства на счетах, завещаю моей жене Куликовой Вере Сергеевне».
Всё мне.
Я не обрадовалась. Я даже не удивилась – просто почувствовала, как тяжесть, которая давила на плечи последние недели, стала ещё тяжелее. Потому что поняла: сейчас начнётся.
И началось.
Кирилл побагровел. Он не из тех, кто кричит, – он из тех, кто белеет, потом багровеет, и голос становится тихим и страшным.
– Это ошибка, – сказал он.
– Никакой ошибки, – ответила Елена Павловна. – Завещание составлено в две тысячи восемнадцатом году, заверено нотариально, полностью соответствует требованиям.
Марина вцепилась в ручку кресла. Ногти у неё были острые, длинные, тёмно-красные, и мне показалось, что она сейчас вонзит их в обивку.
– Папа не мог так поступить, – сказала она. – Мы – его дети. Его кровь.
Я молчала. Что тут скажешь? Я не просила Геннадия писать завещание. Я даже не знала, что он напишет всё мне. Но внутри что-то подсказывало: он написал именно так, потому что знал своих детей лучше, чем они думали.
– Мы будем оспаривать, – сказал Кирилл, вставая. – Мой адвокат свяжется с вами.
Он не посмотрел на меня. Марина – посмотрела. Взгляд был таким, что я непроизвольно отодвинулась.
– Ты довольна? – прошипела она. – Охмурила старика, дождалась, пока умрёт, и всё забрала?
– Марина, прекрати.
– Не указывай мне.
Елена Павловна кашлянула.
– Если у вас есть основания для оспаривания, обращайтесь в суд. На данный момент завещание действительно.
Они ушли. Дверь хлопнула так, что со стены в приёмной упала рамка.
Я сидела и смотрела на лист бумаги с печатью. Квартира, дача, деньги. Четырнадцать миллионов за квартиру, шесть за дачу, три миллиона двести тысяч на счетах. И я – одна перед двумя взрослыми людьми с их юристами.
– Вера Сергеевна, – сказала нотариус мягко, – вам нужен адвокат.
– У меня нет денег на адвоката.
– Деньги мужа – ваши. По завещанию.
А я не могла к ним прикоснуться. Они казались чужими. Всё казалось чужим – квартира, дача, цифры на бумаге. Моими были только семь лет без сна, без отпуска, без жизни, по сути, – и больничный запах, который, мне казалось, навсегда впитался в стены.
***
В январе, через месяц после оглашения завещания, я разбирала шкаф Геннадия. Свитера, рубашки, запах его одеколона – всё это я складывала в мешки, и каждая вещь была как удар под рёбра.
На верхней полке, за стопкой старых журналов, лежала серая папка. Потёртая, с резинкой крест-накрест. Я открыла её, не ожидая ничего особенного – думала, там страховки или старые квитанции.
Внутри были расписки.
Три расписки от Кирилла. Первая – на миллион двести тысяч, от четырнадцатого года. «Обязуюсь вернуть в течение года». Вторая – на миллион восемьсот, от шестнадцатого. Третья – на полтора миллиона, от девятнадцатого, уже после инсульта. Итого – четыре с половиной миллиона.
И одна расписка от Марины. Миллион восемьсот тысяч, от семнадцатого года. «На развитие бизнеса. Обязуюсь вернуть в срок до конца две тысячи восемнадцатого».
Шесть миллионов триста тысяч. Ни копейки не вернули.
У меня задрожали руки. Я села на пол прямо перед шкафом, рядом с мешками одежды, и перечитала каждую расписку трижды. Подписи, даты, суммы. Почерк Геннадия – ровный, инженерный, даже после инсульта он старался писать аккуратно левой рукой.
И вспомнила. За год до смерти, в один из тех вечеров, когда Геннадий мог говорить дольше обычного, он вдруг сказал:
– Верочка, ты знаешь, почему я всё тебе оставил?
Я не ответила. Мне не хотелось об этом говорить.
– Потому что они меня доили, – сказал он. – Как корову. Кирилл – на машину, на ремонт, на «бизнес-проект». Маринка – на своё кафе, которое закрылось через полгода. А ты – ни разу ничего не попросила. Ни разу.
Тогда я подумала, что это обида больного человека. Преувеличение. А теперь расписки лежали у меня на коленях, и цифры говорили сами за себя.
Папку я убрала обратно в шкаф. Но уже в другое место – туда, где точно найду.
***
В феврале они пришли с адвокатом.
Борис Аркадьевич – так он представился. Высокий, лет пятидесяти пяти, в тёмно-синем костюме, с часами, которые стоили, наверное, больше, чем я зарабатывала за полгода, когда ещё работала. Улыбка у него была профессиональная – тёплая снаружи, холодная внутри.
Они пришли ко мне домой. Не позвонили заранее – Кирилл просто открыл дверь своим ключом. У него был ключ от квартиры. Геннадий дал ему давно, «на всякий случай».
Я была на кухне, мыла посуду. Услышала, как щёлкнул замок, и на секунду – только на секунду – подумала, что это Геннадий вернулся. Сердце дёрнулось. Потом всё рухнуло обратно.
В прихожей стояли трое: Кирилл, Марина и этот адвокат.
– Вера, мы пришли поговорить, – сказал Кирилл таким тоном, будто делал мне одолжение.
– Можно было позвонить.
– Мы хотели лично.
Они прошли в гостиную. Борис Аркадьевич сел на диван, положил на колени портфель, достал папку – свою, не серую, а кожаную – и начал:
– Вера Сергеевна, я представляю интересы Кирилла Геннадьевича и Марины Геннадьевны. Мы хотели бы обсудить возможность мирового соглашения.
– Мирового? – переспросила я.
– Да. Видите ли, завещание, безусловно, существует. Но мои клиенты полагают, что оно не отражает истинную волю их отца. Геннадий Петрович на момент составления уже имел проблемы со здоровьем, и есть основания полагать, что он не в полной мере осознавал последствия своих действий.
Я посмотрела на него. Потом на Кирилла, который сидел в кресле Геннадия – в том самом кресле, где я каждый вечер укрывала мужа пледом.
– Геннадий составил завещание в восемнадцатом году. За год до инсульта. Он был полностью здоров.
– Наши эксперты могут провести посмертную экспертизу, – сказал Борис Аркадьевич. – И, поверьте, результат может быть неприятным для всех сторон.
Угроза. Вежливая, в костюме за двести тысяч, но угроза.
– Что вы предлагаете? – спросила я.
Он открыл свою кожаную папку.
– Квартиру – Кириллу Геннадьевичу. Дачу – Марине Геннадьевне. Денежные средства на счетах – вам. Таким образом, вы получаете три миллиона двести тысяч, что вполне позволит арендовать жильё и устроиться.
Три миллиона двести тысяч. За шестнадцать лет брака, за семь лет ухода, за две с половиной тысячи ночей без сна. Три миллиона за мою жизнь.
Я почувствовала, как пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Не от злости – от бессилия. Они сидели в моей гостиной, на моём диване, и делили мой дом.
– Нет, – сказала я.
– Вера, подумай, – вмешалась Марина. – Это же справедливо. Ты что, думаешь, что заслуживаешь больше нас? Мы – его дети.
– Вы – его дети, которые не приходили семь лет, – ответила я. И сама удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.
Кирилл встал.
– Вера, не усложняй. Если мы пойдём в суд, тебе будет хуже. Мы докажем, что отец был невменяемый, и завещание отменят. Тогда ты получишь ещё меньше – только супружескую долю, и всё.
Борис Аркадьевич поднял руку – мол, успокойтесь – и улыбнулся мне.
– Вера Сергеевна, давайте не будем принимать решений на эмоциях. Вот проект соглашения. Почитайте, обдумайте. У вас есть неделя.
Он положил бумаги на стол и встал. Кирилл и Марина двинулись к выходу.
Я не подписала. И бумаги оставила на столе нетронутыми.
Когда дверь закрылась, я простояла в коридоре минут пять, прижавшись спиной к стене. Ноги не держали. Не от страха – от осознания того, что эти люди действительно готовы выкинуть меня из дома, в котором я провела треть жизни.
Вечером позвонила Людмиле.
– Люд, у меня проблема.
– Рассказывай.
Я рассказала. Про адвоката, про «мировое», про квартиру Кириллу и дачу Марине.
Людмила слушала молча. Потом спросила:
– А расписки те ты кому-нибудь показывала?
– Нет.
– Принеси мне. Я посмотрю.
Людмила двадцать пять лет проработала бухгалтером на заводе. Она считала быстрее калькулятора и видела в цифрах то, чего обычные люди не замечают. На следующий день я привезла ей папку.
Она разложила расписки на кухонном столе, надела очки и молчала минут десять. Потом подняла голову.
– Вера, тут шесть миллионов триста тысяч. И ни одна расписка не исполнена. Это значит, что дети должны деньги наследственной массе. Ты понимаешь, что это значит?
Я не понимала. Людмила объяснила. Если расписки действительны – а они были составлены правильно, с подписями обеих сторон, с датами, с суммами – то это долговые обязательства. И они переходят к наследнику. То есть ко мне.
– Ты можешь не просто защитить завещание, – сказала Людмила. – Ты можешь потребовать возврата долгов.
Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то переворачивается внутри. Не радость – нет. Что-то похожее на злость, которая копилась годами и наконец нашла выход.
***
В начале марта Марина устроила сцену у моего подъезда.
Я возвращалась из аптеки – покупала себе успокоительное, потому что спать нормально не могла уже третий месяц. Завернула во двор и увидела её. Она стояла у лавочки, где обычно сидели соседки, и громко говорила по телефону. Но когда увидела меня – убрала телефон и шагнула навстречу.
– О, вот и она! – Марина обернулась к бабушкам на лавочке, будто они были её аудиторией. – Знакомьтесь, Вера Сергеевна. Женщина, которая окрутила моего больного отца и забрала всё нажитое.
Соседки притихли. Зинаида Тимофеевна, которая жила этажом выше и знала меня пятнадцать лет, нахмурилась.
– Марина, это неправда, – сказала я.
– Неправда? А что правда? Что ты его за шестнадцать лет обработала? Он же после инсульта соображал плохо, а ты этим воспользовалась!
Голос у неё был визгливый и звонкий, и его слышал весь двор. Мужчина с собакой остановился у забора. Молодая мама с коляской замедлила шаг.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Или ударить её. Или и то и другое.
– Марина, уйди, пожалуйста.
– Не уйду! Пусть все знают, какая ты! Ты украла у нас наследство! У детей! У родных детей!
Зинаида Тимофеевна встала с лавочки.
– Мариночка, я помню, как Вера твоего отца на руках носила. Ты-то за семь лет ни разу не приехала.
Марина дёрнулась, но не остановилась.
– Это наше семейное дело! Не лезьте!
Я стояла с пакетом из аптеки и чувствовала, как кровь бьёт в висках. Щёки горели. Руки тряслись. Не от страха – от унижения, от того, что чужие люди смотрели на меня и решали, верить ей или нет.
Потом я сделала то, о чём думала уже несколько дней.
Достала телефон и включила запись.
– Марина, ты сейчас при свидетелях обвиняешь меня в мошенничестве. Это клевета. Я записываю.
Она осеклась. На секунду – только на секунду – в её глазах мелькнул страх. Потом она фыркнула, развернулась и пошла к машине.
– Ещё пожалеешь, – бросила через плечо.
Я стояла во дворе с телефоном в руке, и Зинаида Тимофеевна положила мне ладонь на плечо.
– Не слушай её, Верочка.
Но я уже не слушала. Я смотрела на экран, где бежал таймер записи, и думала: хватит. Хватит терпеть.
***
Встреча у нотариуса была назначена на четырнадцатое марта. Кирилл потребовал – он хотел официально заявить о намерении оспаривать завещание и предложить «последнюю возможность договориться».
Я пришла раньше. На пятнадцать минут. Серая папка лежала в сумке, и я ощущала её вес, как ощущают камень в кармане перед решением, от которого нет дороги назад.
Людмила помогла мне подготовиться. Мы провели за её кухонным столом четыре вечера. Она разложила все расписки по датам, посчитала проценты за просрочку, нашла статьи Гражданского кодекса и написала мне на листочке, что говорить.
– Не оправдывайся, – повторяла она. – Ты – наследник. Ты – кредитор. Пусть они оправдываются.
В кабинете нотариуса были те же кресла, тот же стол, тот же обогреватель. Елена Павловна кивнула мне и указала на стул.
Через пять минут вошли Кирилл, Марина и Борис Аркадьевич. Адвокат нёс всё тот же кожаный портфель. Кирилл – папку с документами. Марина – высокомерие на лице и запах духов, от которого хотелось открыть окно.
– Начнём? – Борис Аркадьевич сел и расстегнул портфель.
– Начнём, – сказала я.
– Вера Сергеевна, мы подали заявление в суд о признании завещания недействительным, – начал он. – Основания: состояние здоровья наследодателя на момент составления, а также несоразмерность распределения имущества с учётом интересов прямых наследников. Мы по-прежнему готовы к мировому соглашению. Условия прежние: квартира и дача – детям, средства на счетах – вам.
Он говорил уверенно, как человек, привыкший, что с ним соглашаются.
– Вера, давай не доводить до суда, – добавил Кирилл. – Тебе же хуже будет. Суды – это нервы, деньги, время. А у тебя ни адвоката, ни средств.
– У меня есть вопрос, – сказала я.
Борис Аркадьевич поднял бровь.
– Слушаю.
Я достала из сумки серую папку. Положила на стол. Развязала резинку.
В кабинете стало тихо. Марина смотрела на папку так, будто та была живая.
Я открыла и выложила первую расписку.
– Кирилл Геннадьевич Куликов. Миллион двести тысяч рублей. Июль две тысячи четырнадцатого. Срок возврата – год. Не возвращены.
Положила рядом вторую.
– Миллион восемьсот тысяч. Февраль две тысячи шестнадцатого. Срок – год. Не возвращены.
Третью.
– Миллион пятьсот тысяч. Октябрь две тысячи девятнадцатого. Это уже после инсульта Геннадия, между прочим. Срок – год. Не возвращены.
Кирилл побелел. Я видела, как цвет уходит из его лица – от лба вниз, как отлив.
– А это – Марина. – Я выложила четвёртую. – Миллион восемьсот тысяч. На бизнес. Март две тысячи семнадцатого. Срок – до конца восемнадцатого. Бизнес закрылся через полгода. Деньги не вернулись.
В кабинете было так тихо, что я слышала, как гудит обогреватель.
Борис Аркадьевич взял одну из расписок, посмотрел – и я заметила, как его глаза чуть сузились. Он не знал. Они ему не рассказали.
– Итого шесть миллионов триста тысяч рублей, – продолжила я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидала. – Это долговые обязательства перед наследодателем. Согласно закону, они переходят к наследнику по завещанию. То есть ко мне. Я имею право требовать возврата. С процентами.
Марина открыла рот.
– Это подделка, – выдохнула она.
– Почерк Геннадия. Ваши подписи. Даты. Суммы. Елена Павловна может подтвердить подлинность.
Нотариус молча посмотрела на расписки. Кивнула.
– Документы выглядят надлежащим образом. Подлинность можно установить экспертизой, но на первый взгляд оснований сомневаться нет.
Кирилл резко подался вперёд.
– Отец никогда бы не стал использовать это против нас! Он нам давал, понимаешь? Давал! Это были не долги!
– Это расписки, Кирилл. С подписями. С обязательствами вернуть. – Я убрала руки со стола, потому что они начали дрожать, и не хотела, чтобы он это видел. – Ваш отец вёл бухгалтерию. Он был инженером и любил порядок. И он всё записывал.
– Ты что, собираешься требовать с нас деньги? – Марина вцепилась в край стола. – С детей его?
– Вы собираетесь отнять у меня дом, в котором я ухаживала за вашим отцом семь лет. Я ни разу не попросила у него ни рубля. А вы за десять лет вытянули шесть с лишним миллионов и не вернули ни копейки. И теперь пришли за остальным.
Борис Аркадьевич поднял руку.
– Вера Сергеевна, давайте не будем делать резких заявлений. Расписки – это одно, а завещание – другое. Два разных правовых вопроса.
– Верно, – сказала я. – Два разных вопроса. И оба – в мою пользу.
Я собрала расписки, уложила обратно в папку, затянула резинку. Руки всё-таки дрожали, и я прижала папку к животу, чтобы скрыть это.
– Я никому ничего не должна, – сказала я, вставая. – А вот вы – должны. И если хотите судиться – пожалуйста. Только теперь считайте не то, что вам «причитается», а то, что вы не вернули.
Кирилл молчал. Я впервые видела его таким – с приоткрытым ртом и пустыми глазами, как у человека, которого ударили, а он не понял, откуда.
Марина вскочила.
– Ты нам ещё за это ответишь!
Я повернулась к ней. Не знаю, что было у меня на лице, но она отступила на полшага.
– Марина, я семь лет выносила горшки за вашим отцом. Семь лет не спала нормально, не выходила из дома, не жила. За все эти годы ты приехала ноль раз. Ноль. Ни разу. А теперь ты приходишь ко мне и говоришь, что я «украла наследство»? У меня нет к тебе ненависти. У меня к тебе вообще ничего нет. Но и делиться мне с тобой нечем.
Елена Павловна поправила очки.
– Если стороны не достигли соглашения, встреча завершена. Вера Сергеевна, рекомендую обратиться к юристу для защиты ваших интересов в суде.
– Спасибо. Обращусь.
Я вышла первой. Коридор нотариальной конторы был пустым, и мои шаги отдавались гулко, как будто я шла по пустой квартире. Я дошла до лифта, нажала кнопку и только тогда выдохнула – так резко, что закружилась голова.
В лифте я прислонилась к стенке и посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Впервые за четыре месяца – не дрожали.
На улице было солнечно. Март, но уже пахло весной – мокрым асфальтом и чем-то свежим, забытым. Я села на лавочку у входа, достала телефон и написала Людмиле: «Готово. Расписки показала».
Через минуту пришёл ответ: «И как они?»
Я написала: «Кирилл – белый. Марина – красная. Адвокат – молчал».
«Красота», – ответила Людмила.
Красота – не то слово. Мне не было радостно. Мне было пусто и спокойно, как бывает после долгой болезни, когда температура наконец спала. Конфликт не закончился – я это понимала. Будет суд, будут крики, будут обвинения. Но впервые за эти месяцы я чувствовала, что стою на твёрдой земле, а не на краю обрыва.
***
Прошло шесть недель.
Кирилл отозвал иск. Адвокат, видимо, объяснил ему, что с расписками история может повернуться так, что вместо наследства он будет возвращать долги. Марина позвонила один раз – сказала, что я «уничтожила семью» и что отец «перевернулся бы в гробу». Я ответила, что отец как раз знал, что делал, когда написал завещание. Она бросила трубку.
Через знакомых до меня доходит, что Кирилл рассказывает всем, будто я «хищница, которая присосалась к больному старику». Марина написала пост в социальной сети – без имён, но все знакомые поняли, о ком речь. Что-то про «мачеху-аферистку».
Я живу в той же квартире. Одна. Иногда мне кажется, что Геннадий сидит в своём кресле, и я несу ему чай. Потом вспоминаю, что кресло пустое.
Людмила говорит, что я всё сделала правильно. Зинаида Тимофеевна сверху приносит мне пирожки и повторяет: «Молодец, Верочка, не дала себя обобрать».
А я не знаю.
Иногда ночью лежу и думаю: может, нужно было просто отдать им половину? Разделить и забыть. Не доставать эту папку. Не считать чужие долги. Ведь это дети Геннадия. Его кровь. А я – просто жена. Вторая жена.
Но потом вспоминаю те семь лет. Как переворачивала его каждые два часа. Как бегала в аптеку в три ночи. Как он держал меня за руку и говорил: «Спасибо, Верочка. Без тебя я бы давно сгнил».
И понимаю: я не жалею.
Но всё равно спрошу.
Скажите, я неправа? Надо было отдать им половину и жить спокойно? Или правильно, что за себя встала?