Галина Степановна жила этажом выше. Шестьдесят два года, одна, кошка Муська, герань на подоконнике. Нормальная соседка — тихая, вежливая, в подъезде здоровается, дверь придерживает. Иногда просит соль или яйцо — «Ирочка, одолжи два яйца, забыла купить». Я одалживаю. Она возвращает. Всё по-соседски.
В октябре она затеяла ремонт. Кухню переделывала — плитка, трубы, что-то с вытяжкой. Рабочие ходили туда-сюда, грохотали, пахло цементом. Нормально, все через это проходят.
Она позвонила в дверь в субботу утром.
— Ирочка, милая, можно я у тебя в тамбуре коробки оставлю? У меня — пыль, грязь, рабочие. Боюсь, попортятся. Там книги, от мужа остались. Две коробки, небольшие. На пару недель, пока кухню доделают.
Книги. От мужа. Муж — Анатолий Борисович — умер два года назад. Я его помнила: худой, высокий, очки, всегда в рубашке. Тихий, как тень. Выходил с мусором, здоровался, возвращался. Иногда я видела его на лавочке — сидит, читает. Всегда с книгой. Зимой и летом — с книгой.
Конечно, сказала я. Конечно, ставьте. Какие вопросы.
Две коробки. Картонные, из-под бананов. Заклеены скотчем. Тяжёлые — я помогала заносить, чуть спину не сорвала. Книги — это вес. Бумага, клей, переплёт. Коробка книг — килограммов пятнадцать, не меньше.
Поставили в тамбуре, у стенки. Аккуратно, друг на друга. Галина Степановна сказала:
— Спасибо, Ирочка. Через две недели заберу. Максимум — три.
Три. Ладно. Тамбур большой, места хватает. Не мешают.
Прошло три недели. Четыре. Пять. Коробки стояли. Ремонт у Галины Степановны, судя по звукам, продолжался — грохот, дрель, мужские голоса. Я не торопила. Ремонт — дело непредсказуемое. Планируешь две недели — растягивается на два месяца. Все знают.
Через шесть недель я спросила:
— Галина Степановна, коробочки когда заберёте? Не то чтобы мешают, но...
— Ой, да-да, Ирочка, на днях. Ремонт затянулся, ты же слышишь. На днях, обещаю.
На днях. Ладно.
Ещё через неделю — ремонт закончился. Тишина. Рабочие ушли. Галина Степановна зашла показать новую кухню — белая плитка, фартук с ромашками, кран блестит. Красиво, похвалила я. Правда красиво.
— А коробки? — спросила я.
— Ой, коробки. Да, надо забрать. Завтра, ладно?
Завтра. Опять завтра. Я кивнула.
Прошла ещё неделя. Коробки стояли. Я уже начала раздражаться — не сильно, фоном. Не из-за места — из-за принципа. Пообещала — забери. Сказала «завтра» — забери завтра. Я не склад.
Но молчала. Потому что — соседка. Потому что — одинокая женщина. Потому что — книги от мужа, ну как я буду ругаться из-за книг покойного человека. Неловко.
А потом — суббота, конец ноября. Я выходила из квартиры, зацепила коробку ногой. Верхняя — сдвинулась, накренилась. Я подхватила, поставила обратно. И заметила — она лёгкая. Заметно легче, чем была. Когда заносили — еле тащили. А сейчас — я одной рукой подхватила и даже не напряглась.
Открыла. Скотч уже был надорван — не мной. Кто-то открывал до меня.
Внутри — полупусто. Несколько книг на дне, штук пять-шесть. А было — полная коробка, под завязку.
Открыла вторую. То же самое. Было — полная, а теперь — треть.
Куда делись книги?
Я не детектив. Не Шерлок Холмс. Я обычная женщина, сорок лет, сын Артём, десять лет, муж Паша, работаю бухгалтером. Я не расследую преступления. Но тут и расследовать нечего. Коробки стоят в моём тамбуре. Ключ от тамбура — у меня и у Галины Степановны, больше ни у кого. Книги исчезают. Кто?
Я поднялась наверх. Позвонила.
Галина Степановна открыла — в халате, Муська на руках. Улыбается.
— Ирочка, заходи, чай будешь?
— Галина Степановна, я по поводу коробок. Там книг стало меньше.
Она поставила кошку на пол. Посмотрела на меня. Спокойно. Без тени вины, без замешательства.
— Ну да, я забирала понемногу.
— Забирали куда?
— На дачу увозила. Там печку растапливать нечем, а книги — хорошо горят. Бумага сухая, старая. Лучше, чем газеты.
Я стояла в её дверях и не могла вдохнуть. Как будто мне в грудь ударили — не больно, а так, что воздух выбило. Стояла и молчала. И она стояла и молчала. И Муська сидела на полу и вылизывала лапу.
— Вы... сожгли книги? — спросила я наконец.
— Ну да. Там ничего ценного — старые, потрёпанные. Кому они нужны? Толя два года как умер, а я их куда? Полка занимает место, ремонт надо было делать. Вот и пристроила.
Пристроила. Она сказала — пристроила. Как про котят, которых отдала в хорошие руки. Только — не в хорошие руки. В печку.
— Какие книги, Галина Степановна? Какие именно?
— Ой, я не помню. Какие-то толстые. Серые обложки. Может, энциклопедии? Не помню. Я не смотрела особо.
Не смотрела особо. Брала из коробки, складывала в пакет, везла на дачу, кидала в печку. Не глядя. Не читая. Не задумываясь.
Книги Анатолия Борисовича. Который сидел на лавочке и читал. Зимой и летом. В очках, в рубашке. Тихий, как тень. Его книги — в печке. Сухая бумага, хорошо горит.
Я спустилась к себе. Открыла коробки. Посмотрела, что осталось.
Пять книг в первой коробке: Стругацкие — «Пикник на обочине», Хемингуэй — «Старик и море», Булгаков — «Белая гвардия», сборник рассказов Шукшина и что-то техническое — справочник инженера-механика.
Во второй — четыре: Толстой — «Анна Каренина» в двух томах, Чехов — пьесы и Набоков — «Защита Лужина». Старые издания, семидесятых-восьмидесятых годов. Страницы жёлтые, обложки потёртые. На некоторых — штампы: «Личная библиотека А.Б. Кравченко». Личная библиотека. Он ставил штампы на свои книги. У него был штамп. Специальный, заказной.
Человек, который заказывает штамп для личной библиотеки — это не человек, для которого книги «просто бумага». Это — читатель. Настоящий. Из тех, кто расставляет по алфавиту, кто помнит, на какой полке что стоит, кто берёт с собой на лавочку и читает, пока жена наверху варит борщ.
Сколько их было? Сколько книг она сожгла? Десять? Двадцать? Я не знала, сколько помещается в полную коробку. Посчитала по оставшимся — штук двадцать пять в каждой, если плотно. Значит — около сорока книг. Сорок книг — в печку. Сорок штампов «Личная библиотека А.Б. Кравченко» — в золу.
Я не кричала. Не ругалась. Не побежала наверх выяснять отношения. Забрала оставшиеся книги к себе. Все девять. Поставила на полку, рядом со своими. Временно, думала я. Потом решу, что с ними делать.
Паша пришёл с работы, увидел.
— Это что?
— Книги соседа. Который умер. Его жена сжигала их в печке на даче. Я забрала, что осталось.
Паша посмотрел на меня. На книги. Снова на меня.
— Сжигала?
— Растапливала. Бумага сухая, хорошо горит.
Он молчал. Потом сказал:
— Мда.
Мда — это Пашин максимум эмоций. Он не многословный. Но это «мда» было тяжёлое, с весом. Как камень, который положили на стол.
Я не спала ночью. Лежала и думала об Анатолии Борисовиче. О человеке, которого я почти не знала. Здравствуйте — до свидания, лавочка, книга, очки. Тень. Тихая тень тихого человека.
Он собирал книги. Всю жизнь, наверное. Ходил в букинистические, в книжные. Выбирал, покупал, приносил домой. Ставил на полку. Заказал штамп — «Личная библиотека». Как настоящий библиотекарь. Свой маленький мир, свой порядок, своя территория.
И Галина Степановна — она что, не знала? Не видела, как он читает? Не замечала полки? Не понимала, что для него это — жизнь?
Или — знала. И не ценила. Как не ценят привычное. Муж читает — ну и читает. Книги стоят — ну и стоят. Пока жив — пусть стоят. А умер — зачем? Место занимают. Пыль собирают. А тут — ремонт. А тут — печка. А бумага — сухая.
Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Не за книги — за человека. За то, как быстро и буднично можно стереть следы чьей-то жизни. Книга за книгой. Коробка за коробкой. В печку. Ничего ценного, старые, потрёпанные. Кому они нужны.
Утром я достала оставшиеся книги. Разложила на столе. Девять штук. Открывала каждую. Искала — следы. Пометки, закладки, надписи. Что-нибудь. Хоть что-нибудь от него.
В «Старике и море» — на последней странице, карандашом: «Перечитал в третий раз. Каждый раз — по-другому. 1998». Дата. Он ставил даты. Как вехи. Как флажки на карте: я здесь был, я это прочитал, я — жил.
В «Пикнике на обочине» — подчёркнута строчка: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный». И на полях — восклицательный знак. Один. Жирный.
В «Анне Карениной», первый том — вложена открытка. Маленькая, с цветами. «Толе от Гали. С Новым 1989 годом! Читай на здоровье. Твоя Г.». Галя. Галина Степановна. Она подарила ему эту книгу. Тридцать пять лет назад. С открыткой. «Читай на здоровье. Твоя Г.»
Твоя. Она была — твоя. Она дарила ему книги. Она знала, что он любит читать. Она когда-то — когда-то давно, в другой жизни — писала «Твоя Г.» на открытке и вкладывала в Толстого.
И эта же женщина — сорок книг — в печку. Бумага хорошо горит.
Как это — в одном человеке? Как «Твоя Г.» и «ничего ценного» — в одном?
Я не показала ей открытку. Не знаю почему. Может, побоялась. Может — пожалела. Может — не моё дело. У них была жизнь — тридцать пять лет, может, больше. Я не знаю, какая. Может, счастливая. Может — нет. Может, последние годы они молчали, как мы с Пашей иногда молчим — не от злости, а от усталости. Может, книги были его территорией, а она чувствовала себя лишней рядом с этой полкой. Может, ревновала — к книгам, к тишине, к его лавочке. Может, сжечь — это не жестокость. Может — это горе. Такое корявое, неправильное горе, которое не плачет, а жжёт.
Не знаю. Не мне судить.
Но книги жалко. Сорок книг — жалко. Сорок штампов — жалко. Сорок раз кто-то открыл, прочитал, подчеркнул, поставил дату. И — в печку.
Артём пришёл из школы. Увидел книги на столе.
— Мам, это чьи?
— Дедушки Толи. Помнишь, сверху жил?
— Который на лавочке читал?
— Да.
— А почему у нас?
— Потому что его жена хотела их выбросить. Я забрала.
Артём подошёл. Взял Шукшина. Повертел. Открыл.
— «Личная библиотека А.Б. Кравченко», — прочитал он. — Он что, свой штамп ставил?
— Да.
— Круто. Как в настоящей библиотеке.
— Именно.
— Мам, а можно мне тоже штамп?
— Зачем?
— На свои книги ставить. Чтобы — «Личная библиотека А.В. Суворова».
Суворов — наша фамилия. Артём Владимирович Суворов. Десять лет. Личная библиотека. Штамп.
— Можно, — сказала я. И горло сжалось.
Я заказала ему штамп. На озоне, за четыреста рублей. Пришёл через неделю — маленький, деревянный, с резиновой подушечкой. «Личная библиотека А.В. Суворова». Артём штамповал все свои книги — двадцать три штуки, мы посчитали. Серьёзно, сосредоточенно, высунув язык. Открывал форзац, прижимал штамп, смотрел оттиск. Если криво — расстраивался.
— Мам, эта кривая получилась.
— Ничего. Зато — твоя.
Он поставил книги на полку. Свою полку, над кроватью. Аккуратно, по росту.
Книги Анатолия Борисовича стоят рядом с моими. Я их не отдала и не отдам. Они — ничьи теперь. Его — нет. Ей — не нужны. Значит — мои. По праву спасения.
Иногда открываю. Читаю его пометки. Даты. Восклицательные знаки. Подчёркнутые строчки. Разговариваю с человеком, которого не знала. Здравствуйте, Анатолий Борисович. Я — ваш читатель после вас.
Галина Степановна заходила на днях. За солью. Как обычно.
— Ирочка, одолжи соль.
— Возьмите, Галина Степановна.
Она зашла на кухню. Увидела полку. Увидела книги. Узнала.
— О, ты их оставила? — сказала она. — Я думала, выбросишь.
— Нет. Не выброшу.
— Зачем тебе? Старые, жёлтые. Сейчас всё в интернете есть.
— Мне нужны.
Она пожала плечами. Взяла соль. Ушла.
Я стояла на кухне и смотрела на полку. На корешки. На штамп, который виден, если открыть форзац. «Личная библиотека А.Б. Кравченко».
Ему шестьдесят было, когда он умер. Шестьдесят лет жизни. Сколько из них — с книгами? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? И от всего этого осталось — девять штук. На моей полке. У чужой женщины этажом ниже. Которая даже фамилию его узнала из штампа.
Девять книг. Открытка в Толстом. Карандашная дата в Хемингуэе. Восклицательный знак на полях Стругацких.
И лавочка во дворе. Пустая.
Артём вчера сидел на ней после школы. С книгой. Я видела из окна — маленький, в куртке, рюкзак рядом. Читает. На лавочке Анатолия Борисовича.
Я не сказала ему. Не стала. Пусть это будет просто лавочка. Просто мальчик. Просто книга.
Но штамп — «Личная библиотека А.В. Суворова» — стоит на его полке. И книги — стоят. И будут стоять. Долго. Дольше, чем я. Дольше, чем Паша. Дольше, чем эта квартира и этот подъезд.
Потому что книги — не бумага.
И сжечь их — можно. А уничтожить — нет.