Она стояла у окна моей — моей! — спальни и перебирала мои платья в шкафу. Просто так. Будто проверяла, достойна ли я её сына.
— Светочка, а это что за тряпка? — Галина Петровна вытащила мою любимую льняную рубашку. — На тебе всё мешком висит. Вот Ленка, жена Вовкиного друга, та умеет одеваться.
Я молчала. Уже неделю молчала. Считала про себя: ещё пять дней, ещё четыре, ещё три. Когда свекровь только приехала «на недельку», я думала, выдержу. У неё ремонт в квартире, куда ей деваться. Игорь так просил: «Света, ну потерпи, она же моя мама».
Потерпи.
Я терпела, когда она в первый же вечер переставила всю посуду на кухне. «Удобнее так, поверь». Терпела, когда начала готовить борщ в шесть утра — кастрюли грохотали, как в цеху. «Ты же на работу, я хотела помочь». Я не ем борщ на завтрак. Я вообще не ем борщ.
Терпела, когда она при Игоре, вечером, сказала: «А чего это у вас пыль на шкафу? Света, ты работаешь, понимаю, но дом — это женское». Игорь тогда посмотрел в телефон. Просто посмотрел и промолчал.
Сейчас свекровь держала мою рубашку двумя пальцами, как мокрую тряпку, и я вдруг поняла: неделя закончилась три дня назад. Ремонт у неё давно завершён — я случайно видела переписку с подрядчиком. Она просто осталась. А Игорь ничего не сказал.
— Галина Петровна, — я развернулась от окна, — у вас же ремонт закончился в среду.
Она замерла. Потом повесила рубашку обратно, аккуратно, разгладила несуществующие складки.
— Ну да. Но там ещё пахнет краской. Вредно.
— Три дня назад вы писали мастеру, что всё отлично.
Пауза. Галина Петровна прикрыла шкаф, обернулась ко мне. Лицо твёрдое, без смущения.
— Игорёк сказал, можно ещё побыть. Я ему готовлю, глажу. Ты же устаёшь.
Я не просила её гладить. Мои блузки теперь пахли её духами — тяжёлыми, сладкими, от них болела голова. А Игорь молчал. Вечером приходил, ел её котлеты, благодарил. Мне кивал. Как соседке.
— Мне нужно поговорить с Игорем, — сказала я.
— Поговори. Он на кухне.
Она прошла мимо меня — плечом задела, не извиняясь. Села в гостиной, включила телевизор. Громко.
Игорь действительно сидел на кухне, пил чай. Увидел меня — улыбнулся виноватой улыбкой, которую я раньше находила милой.
— Слушай, я понимаю, что тебе тяжело...
— Когда твоя мама уезжает?
Он поставил чашку. Потёр переносицу.
— Света, ну ещё недельку. Ей правда там некомфортно, запах краски. А здесь она мне помогает, готовит...
— Тебе. Помогает тебе.
— Нам. Тебе же легче, ты приходишь — ужин готов.
Я села напротив. Посмотрела на его руки — те самые, которые три года назад держали кольцо. Которые обещали «мы вдвоём, всегда». Сейчас эти руки просто лежали на столе, безвольные.
— Игорь, это моя квартира.
— Наша, — быстро поправил он. — Ты же сама говорила: наша.
— Моя. Куплена до брака, на мои деньги. Наша — это когда двое решают, кто здесь живёт. А ты привёл сюда маму и даже не спросил, можно ли задержаться.
Он побледнел.
— Она моя мать, Света. Ей шестьдесят два года. Куда ей?
— К себе домой. Где ремонт закончен.
— Там пахнет!
— Тогда пусть проветрит.
Тишина. Из гостиной доносился голос ведущего — бодрый, фальшивый. Игорь смотрел в чашку, как будто там был ответ.
— Ты правда хочешь выгнать мою маму?
Вот оно. «Выгнать». Не «она вернётся домой», не «мы обсудим». Выгнать. Я — злодейка, которая выставляет пожилую женщину.
— Я хочу жить в своей квартире. Вдвоём с мужем.
— Неделя, Света. Одна неделя.
— Ты так говорил десять дней назад.
Он встал. Прошёлся по кухне, остановился у холодильника. На нём висел магнит — я привезла из Питера, год назад, мы ездили вдвоём. Тогда он называл меня «моя Светлая». Сейчас даже не смотрел в мою сторону.
— Знаешь что, — сказал он тихо, — мне кажется, ты просто эгоистка. Мама старается, готовит, убирает. А ты только претензии.
— Я не просила её убирать.
— Потому что тебе наплевать! Тебе лишь бы всё по-твоему!
Голос сорвался на крик. Я вздрогнула. Из гостиной донеслось:
— Игорёк, что случилось?
Он выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Ничего, мам. Всё нормально.
Всё нормально. Конечно. Он кричит на жену — нормально. Мама живёт в чужой квартире две недели — нормально. Я молчу и терплю — тоже нормально.
Я встала.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда завтра вы оба съезжаете.
Игорь обернулся так резко, что задел локтем солонку — она упала, рассыпалась по столу.
— Что?
— Ты слышал. Я устала. Устала от борща в шесть утра, от замечаний про пыль, от того, что мой муж молчит, когда его мама лезет в мой шкаф. Устала терпеть.
— Ты шутишь.
— Нет.
Он шагнул ко мне. Лицо растерянное, почти детское.
— Света, это же глупость. Из-за чего? Из-за недели?
— Из-за тебя. Ты выбрал её. Каждый день, каждый раз — её. Так живи с ней.
— Я не могу поверить... Ты правда выгоняешь меня? Из-за мамы?
— Из-за того, что для тебя «потерпи» — это нормально. Что мои границы — это эгоизм. Что ты не можешь сказать маме: «Спасибо, но нам нужно побыть вдвоём».
Галина Петровна появилась в дверях. Лицо строгое, губы поджаты.
— Что здесь происходит?
— Мама, не надо, — Игорь попытался загородить её рукой, но она прошла вперёд.
— Игорь мне всё рассказал. Светочка, я понимаю, молодая семья, хочется свободы. Но так нельзя. Я его мать.
— Я знаю.
— Тогда как ты можешь? Он тебя любит, старается. А ты из-за какой-то ерунды устраиваешь скандал.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял за спиной матери, бледный, несчастный — и безмолвный. Даже сейчас. Даже в эту секунду он не мог сказать ей: «Мама, хватит».
— Завтра к вечеру, — повторила я. — Заберите вещи.
— Ты спятила! — Галина Петровна шагнула ко мне, но я не отступила. — Куда мы пойдём?
— К вам домой. Где ремонт и нет никакого запаха краски.
— Игорь!
Он молчал. Смотрел на меня, и в глазах была мольба — «ну пожалуйста, ну не надо, потерпи ещё чуть-чуть». Как всегда. Как каждый раз, когда нужно было выбирать.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. За дверью — голоса: его тихий, её возмущённый. Потом хлопок входной двери. Тишина.
Я села на кровать. Посмотрела на тумбочку — там лежала его книга, закладка на середине. Он так и не дочитал. Вечно откладывал на потом.
Телефон завибрировал. Игорь: «Мы уехали к маме. Ты подумай. Пожалуйста».
Подумай. Опять.
Я набрала ответ: «Ключи оставь у консьержа». Отправила. Выключила звук.
На окне стояла моя кофейная чашка — та, что я купила в маленькой лавке на Арбате. Игорь тогда сказал: «Зачем переплачивать? В масс-маркете дешевле». Но я купила. Потому что она мне нравилась. Просто нравилась.
Я встала, прошла на кухню. Открыла окно — ночной воздух ворвался внутрь, свежий, с запахом дождя. Никакого борща. Никаких тяжёлых духов.
Просто тишина. Моя тишина.
Завтра Игорь, наверное, позвонит. Будет просить, объяснять, обещать. Может, я даже выслушаю. Но пускать обратно — нет. Не сейчас. Может, никогда.
Я налила воды в свою чашку, сделала глоток. Вода была прохладная, чистая.
За окном шумел город — чужой, равнодушный, огромный. Но в квартире было тихо. И это было правильно.