Что будет, если после смерти вас встретит не свет в конце тоннеля, а очередь в окошко номер семь? Особенно если вы при жизни были бухгалтером и точно знаете, что эту очередь можно оптимизировать...
Окошко номер семь
Аркадий Семёнович Копейкин умер в четверг, сразу после обеда. Причём обед был отличный. Борщ, котлета, компот. Жена Людмила варила компот из тех самых вишен с дачи, кисловатых, но с характером. Аркадий Семёнович допил стакан, откинулся на спинку стула и тихо перестал быть.
Очнулся он в коридоре.
Коридор был длинный, с жёлтыми стенами и запахом, который Аркадий Семёнович немедленно опознал. Так пахнет в каждом государственном учреждении с семидесятых годов. Смесь хлорки, линолеума и чьей-то несбывшейся надежды.
Впереди, насколько хватало глаз, сидели люди. Некоторые в современной одежде, некоторые в камзолах, один вообще в тоге. Тога была грязноватая, но мужчина в ней держался с достоинством.
– Триста двадцать седьмой! – раздался усталый женский голос из-за стеклянной перегородки.
Аркадий Семёнович машинально посмотрел на бумажку в своей руке. Четыре тысячи восемьсот девяносто один.
– Простите, – обратился он к мужчине в тоге. – Давно ждёте?
Мужчина повернул голову. У него было лицо человека, привыкшего к терпению.
– По вашему летоисчислению... лет триста. Может, триста десять. Я перестал считать, когда здесь ещё лавочки были деревянные.
Аркадий Семёнович сел на пластиковый стул. Стул был из тех, на которых невозможно сидеть удобно. Он знал этот тип стульев. Они стояли в налоговой, в пенсионном фонде, в поликлинике. Видимо, их завод пережил даже загробный мир.
Через три часа (или три дня, время тут вело себя странно) Аркадий Семёнович решил прогуляться. Вдоль коридора тянулись двери. «Отдел распределения», «Архив деяний», «Комната примирения с неизбежным». На одной двери висела табличка «Перерыв с 12:00 до 13:00» и ниже от руки дописано: «И с 13:00 до 14:00, и не спрашивайте».
У кулера стоял полупрозрачный мужчина в пиджаке. Пиджак тоже был полупрозрачный.
– Новенький? – спросил он, наливая себе воду. Вода проливалась сквозь стакан на пол. Мужчина этого не замечал или делал вид.
– Только сегодня. Или вчера. Не разберу.
– Привыкнешь. Меня зовут Геннадий. При жизни я работал в ЖЭКе. Начальником. Думал, после смерти отдохну. Вот. Стою в очереди в другой ЖЭК. Космическая ирония, если задуматься.
Аркадий Семёнович задумался и решил, что космическая ирония его не устраивает. Он тридцать два года работал бухгалтером. Он видел, как предприятия рождаются и умирают, как квартальные отчёты превращаются в годовые, как люди приходят за справкой и уходят с тремя новыми. Он знал систему. Любую систему.
Вернувшись к окошку, он прочитал объявление на стене. «Для оформления загробного статуса необходимо предоставить: свидетельство о рождении, свидетельство о смерти (заверенное), справку о деяниях (форма ЧС-14), выписку из книги судеб (оригинал), согласие ангела-хранителя (нотариально заверенное)».
Аркадий Семёнович прочитал список дважды.
Потом ещё раз.
– А где берут форму ЧС-14? – спросил он у соседки, женщины в чепце и фартуке, явно позапрошлого века.
– В архиве деяний. Но архив работает по вторникам.
– А сегодня какой день?
Женщина задумалась так глубоко, что стала почти прозрачной.
– Среда. Наверное. Хотя может и четверг. Дни тут как бублики на связке. Вроде разные, а всё равно одинаковые.
Оптимизация вечности
Через неделю (или месяц, или мгновение) Аркадий Семёнович Копейкин сделал то, что умел лучше всего на свете. Он составил таблицу.
На обороте формы ЧС-14, добытой неизвестно как (Геннадий из ЖЭКа знал людей, которые знали людей, которые знали ангела-архивариуса), Аркадий Семёнович расписал весь процесс. Каждый шаг, каждую справку, каждое окошко.
Картина вышла удручающая.
Для получения загробного статуса требовалось обойти четырнадцать кабинетов. Кабинет номер шесть выдавал справку, которая была нужна в кабинете номер два, но кабинет номер два требовал сначала отметку из кабинета номер девять. Кабинет номер девять работал через день и только при полной луне (на территории чистилища луна вела себя непредсказуемо). А в кабинет номер двенадцать вообще никто не заходил уже лет пятьдесят, потому что там сидел демон средней руки, вечно недовольный и любивший задавать философские вопросы. Ответишь неправильно, и тебя отправляли в конец очереди.
Аркадий Семёнович смотрел на свою таблицу, и его бухгалтерская душа (теперь уже в буквальном смысле) содрогалась.
– Кто это проектировал? – пробормотал он.
– Комиссия, – ответил Геннадий, заглядывая через плечо. – Их тут штук пять. Они раз в столетие собираются и добавляют новый кабинет. Для оптимизации.
Слово «оптимизация» в устах бывшего начальника ЖЭКа прозвучало как ругательство.
Аркадий Семёнович работал три ночи. Ночи в чистилище отличались от дней только тем, что лампочки в коридоре начинали мигать. Он перерисовывал схему. Сокращал. Объединял. Убирал дублирующие кабинеты. Кабинет номер двенадцать с философским демоном он предложил перепрофилировать в комнату психологической разгрузки (демон, как выяснилось, и так этим занимался, только без лицензии).
Готовый план он принёс инспектору в окошко номер семь.
Инспектора звали Валентина Прокофьевна. Ей было на вид лет шестьдесят, хотя она сидела за этим стеклом уже двести с лишним лет и давно забыла, приходила ли она сюда живой или мёртвой. У неё были очки на цепочке, перманентная завивка и выражение лица, с которым вселенная смотрит на муравья.
– Чего? – спросила Валентина Прокофьевна, не поднимая глаз.
– Я тут проанализировал ваш рабочий процесс. Если объединить кабинеты три и восемь, перенести выдачу формы ЧС-14 в электронный вид и отменить требование нотариального заверения от ангела-хранителя (они всё равно заверяют всем подряд без проверки), то среднее время обработки одной души сократится с трёхсот лет до полутора.
Валентина Прокофьевна подняла глаза.
Потом сняла очки.
Потом надела их снова.
– Вы бухгалтер, – сказала она. Это был не вопрос.
– Тридцать два года.
– Понятно. Подождите.
Она куда-то ушла. Вернулась через час. Или через секунду.
– Вас вызывают наверх.
«Наверх» оказалось третьим этажом. Аркадий Семёнович не знал, что в чистилище есть третий этаж. Там стоял стол, за столом сидел кто-то очень спокойный и очень высокий, в костюме, который стоил больше, чем вся загробная бюрократия вместе взятая. Рядом на тумбочке стоял фикус. Фикус светился.
– Копейкин?
– Так точно.
Высокий посмотрел на таблицу. Долго смотрел. Фикус тоже, кажется, смотрел.
– Полтора года вместо трёхсот?
– Если убрать справку о согласии ангела-хранителя, то вообще можно за восемь месяцев. Ангелы всё равно подписывают не глядя. Я проверил. Последние сорок лет у них стоит штамп.
Высокий улыбнулся. Улыбка была тёплая, но с лёгким административным холодком.
– А что делать с освободившимися сотрудниками?
– Перевести на обработку входящего потока. У вас прибытие душ растёт на три процента ежегодно, а штат не менялся с шестнадцатого века. Узкое горлышко, если по-простому.
Тишина.
– Копейкин, – сказал высокий. – Забудьте про очередь. Вы назначаетесь заместителем начальника отдела распределения.
Аркадий Семёнович моргнул.
– А рай?
– Рай подождёт. У нас тут, видите ли, кризис.
Аркадий Семёнович посмотрел на светящийся фикус. Фикус молчал, но сочувственно.
Копейкин вздохнул и попросил выделить ему стол, калькулятор и доступ к архиву. Привычка работать оказалась сильнее смерти. А может, это и был его персональный рай. Он пока не решил.
Говорят, хорошего бухгалтера ценят и при жизни, и после неё. Особенно, если очередь в вечность можно сократить до восьми месяцев.