— Папа, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно.
Нина поставила тарелку с пирожками на стол так, что они едва не разлетелись. Отец, Геннадий Степанович, семидесяти двух лет, с натруженными руками и хитрющими глазами, даже не поднял взгляда от газеты.
— Ну говори. Я слушаю.
— Ты слушаешь или делаешь вид?
— Нина, ну чего ты сразу в бутылку лезешь? Я вот он, сижу, никуда не бегу.
Она опустилась на табурет напротив. Сложила руки на столе. Помолчала секунду.
— Лариса мне вчера позвонила.
Пауза. Отец наконец отложил газету. Медленно, без спешки — как человек, которому спешить уже некуда и незачем.
— И чего она тебе наговорила?
— Что ты переписал на неё дачу.
Геннадий Степанович потянулся к кружке с чаем. Отпил. Поставил обратно.
— Было дело.
У Нины перехватило дыхание. Она ждала отрицания. Ждала — ну, папа, да ты что, это неправда, Лариска всё напутала. А он сидит и кивает. Было дело.
— Па-па. Это наша дача. Мы с мамой там каждое лето. Я там выросла. Там мамины розы!
— Розы никуда не денутся.
— Это не про розы! — Нина встала. — Ты понимаешь, что ты сделал?! Втихаря, без единого слова — взял и переписал на свою... на Ларису?!
— Не кричи. Соседи услышат.
— Да пусть слышат! Па, ты вообще соображаешь? Лариса с тобой три года. Три! А я твоя дочь сорок лет!
Геннадий Степанович поднялся. Прошёл к окну. За стеклом качались ветки старой яблони — той самой, которую они с мамой сажали в год Нининого рождения.
— Лариса за мной смотрит. Она мне уколы делает, давление мерит, готовит каждый день.
— Я тоже готовлю! Я каждую субботу приезжаю!
— В субботу. — Он повернулся. — А в остальные шесть дней — она.
Нина открыла рот и закрыла. Что-то в этой фразе было такое, что не отбить с ходу.
— Значит, дача — это оплата? — сказала она наконец. — Как зарплата? Приходи, мери давление, получи шесть соток?
— Не паясничай.
— Я не паясничаю! Я спрашиваю честно. Ты же сам учил: за всё надо платить честно. Вот и скажи — это плата? Или ты думаешь, что она тебя любит?
Геннадий Степанович снова взял кружку. Чай уже остыл, но он всё равно отпил.
— Иди домой, Нина. Остынь.
— Я остыну. — Она взяла сумку. — Только ты сначала ответь мне на один вопрос. Один. Мама знает?
Отец промолчал.
И это молчание было громче любого ответа.
Нина шла к машине и не видела дороги. Позвонила сестре — Катя взяла трубку после первого гудка, будто ждала.
— Ты с ним говорила?
— Говорила. Он подтвердил.
— Господи. — Пауза. — А квартира?
— Какая квартира?
— Нин... Лариса намекнула Вовке, её племяннику, что папина квартира тоже... что он якобы думает.
Нина остановилась посреди тротуара. Мимо прошла женщина с собакой. Собака покосилась на неё с непонятным сочувствием.
— Катя. Ты мне сейчас серьёзно говоришь?
— Я бы пошутила, да повода нет
Лариса открыла дверь сама. Невысокая, крашеная в каштановый, в домашнем халате с розочками. Улыбнулась — широко, без тени смущения.
— Нина! Вот неожиданность. Заходи, я как раз борщ сварила.
— Борщ подождёт. — Нина вошла, не разуваясь. — Мне с тобой поговорить надо.
Лариса чуть прищурилась. Улыбка осталась, только стала другой — чуть плотнее, как крышка на банке.
— Ну поговорим. Чаю налить?
— Не надо чаю.
Они встали друг напротив друга в маленькой прихожей. На вешалке висело папино пальто — то самое, серое, которое мама купила ему на юбилей.
— Ты зачем взяла дачу? — сказала Нина прямо.
— Нина, твой отец сам предложил. Я не просила.
— Не просила. Значит, просто не отказалась.
— А почему я должна была отказываться? — Лариса скрестила руки. — Я три года рядом. Я ночами не сплю, когда ему плохо. Я его лучше вас всех знаю.
— Ты его три года знаешь. Я — сорок.
— Ну и что? Ты эти сорок лет где была? В своей жизни. В своей семье. А я — здесь.
Нина почувствовала, как закипает что-то внутри. Не злость даже — обида. Старая, детская почти.
— Лариса. Честно. Ты его любишь?
Та не ответила сразу. Посмотрела куда-то в сторону, на папино пальто.
— По-своему — да.
— По-своему. — Нина кивнула. — Понятно.
— Ничего тебе не понятно. Ты думаешь, легко — с пожилым человеком? Капризы, болячки, ночные звонки врачу?
— Я не думаю, что легко. Но это не значит, что за это положено имущество.
— Значит, ничего не положено? — Лариса наконец потеряла улыбку. — Значит, я должна три года жизни вложить и уйти с пустыми руками? Спасибо и до свидания?
— Ты должна была поговорить с нами. С семьёй. А не тихой сапой.
— Ваш отец — взрослый человек. Он сам решает.
— Пока сам, — сказала Нина. — Пока.
Катя приехала через час. Привезла мужа Серёжу — молчаливого, крупного, который обычно сидел в углу и смотрел в телефон, но сейчас был напряжён.
Сели все вместе на кухне у Нины. Кофе никто не пил — так, стояло для вида.
— Я навела справки, — сказала Катя и достала телефон. — Дача переписана месяц назад. Договор дарения. Нотариус Семёнова, улица Лесная.
— Он в здравом уме подписывал? — спросил Серёжа.
— В здравом. Я звонила нотариусу. Она говорит — всё по форме, претензий нет.
— Тогда, по-хорошему, не оспоришь, — сказал Серёжа.
— Спасибо, капитан, — буркнула Катя.
— Я не про это. — Он поднял взгляд. — Я про квартиру. Если с квартирой то же самое будет — вот это уже другой разговор.
Нина встала. Прошлась по кухне. Окно выходило во двор, где дети гоняли мяч. Обычный осенний день.
— Надо с папой нормально поговорить. Не ругаться — поговорить. Объяснить.
— Ты уже объясняла, — сказала Катя. — Он что ответил?
— Что Лариса мерит давление.
— Ага. Золотое давление, по шесть соток за укол.
— Катя, это не смешно.
— А я и не смеюсь.
Серёжа поставил кружку.
— Слушайте. А может, поговорить с ней напрямую. Не скандал — предложение. Дача — ладно, пусть будет. Но квартиру — не трогай. Вот и весь разговор.
— Ты думаешь, она согласится?
— Не знаю. Но попробовать надо до того, как папа к нотариусу снова сходит.
Нина повернулась от окна.
— Она не согласится. Я сегодня видела её глаза. Она уже решила.
Тишина. Только дети орали во дворе — весело, без забот.
— Тогда надо говорить с папой, — сказала Катя тихо. — Серьёзно. Не про дачу — про него. Про то, что происходит.
— Боюсь, — призналась Нина. — Боюсь, что он скажет что-то, после чего уже не склеить.
— А если не говорить — склеится само?
Нина не ответила. Потому что ответ они обе знали.
Геннадий Степанович открыл дверь и удивился: обе дочери, и Нина, и Катя. Вместе. Это было нехорошим знаком — он это понял сразу, по их лицам.
— Проходите, — сказал он без лишних слов.
Лариса была дома. Вышла из кухни с полотенцем в руках, увидела обеих — и осталась стоять в дверях, не уходя.
— Пап, — начала Катя, — нам нужно поговорить. Все вместе.
— Я слушаю.
— Мы не про дачу. — Катя говорила ровно, без крика. — Мы про квартиру. Нам сказали, что ты, может быть, думаешь...
— Кто сказал?
— Это неважно.
— Нет, важно. — Геннадий Степанович посмотрел на Ларису. Та чуть дёрнула плечом.
— Я никому ничего не говорила, — сказала она.
— Племянник твой Вовка растрепал, — сказала Нина.
Лариса поджала губы.
— Па, — сказала Нина, и голос у неё был уже другой — тихий, почти просящий, — ты понимаешь, что происходит? Сначала дача. Теперь, может, квартира. Это мамина квартира. Вы с мамой тридцать восемь лет в ней жили.
— Мама три года как умерла.
— Я знаю, когда умерла мама!
Геннадий Степанович прошёл к своему креслу. Тому самому, продавленному, которое стояло у окна ещё с советских времён. Сел.
— Девочки. Я старый. Я болею. Мне нужен человек рядом.
— Мы рядом!
— В субботу. — Он поднял взгляд. — Нина, ты в субботу. Катя — когда может. А ночью, когда мне плохо, вы где?
— Ты мог позвонить!
— Мог. И буду виноват, что разбудил? Что оторвал от семьи? Я уже видел ваши лица, когда звонил невовремя.
Нина открыла рот — и замолчала. Потому что что-то в этих словах было правдой. Неудобной, колючей правдой.
— Лариса здесь, — продолжал отец. — Каждый день. Без упрёков. Без вздохов. — Он помолчал. — Я понимаю, что вам обидно. Но дача — это моё, и квартира — моя. Я имею право.
— Право — да, — сказала Катя. — Но па — это нечестно. Ты делаешь это тихо, не говоря нам. Почему?
Пауза. Длинная.
— Потому что знал, что вы вот так и придёте, — сказал он наконец. — Со скандалом.
— Это не скандал. Это разговор, который ты не дал нам начать.
Лариса в дверях кухни тихо кашлянула.
— Геннадий Степанович, может, мне уйти?
— Стой где стоишь, — сказал он.
И в этой фразе было столько привычной власти — домашней, стариковской — что Нина вдруг почувствовала что-то странное. Не злость. Почти жалость.
— Пап, — сказала она, — мы не хотим отнять у тебя Ларису. Пусть она здесь живёт. Пусть помогает. Но квартиру — не надо. Пожалуйста. Не потому что нам нужны деньги. Потому что это — наша история. Твоя и мамина. И наша.
Геннадий Степанович смотрел в окно. Долго.
— Я ничего ещё не подписывал, — сказал он наконец, тихо.
Нина не сразу поняла.
— Что?
— Квартиру. Я ещё ничего не подписывал. Думал. Но не подписывал.
Катя и Нина переглянулись.
— А дача? — спросила Катя.
— Дача — уже. — Он не отвёл взгляда от окна. — Это не вернуть.
Они уходили молча. В подъезде Катя остановилась, привалилась к стене.
— Ну и что теперь?
— Не знаю, — сказала Нина.
— Дача ушла.
— Ушла.
— Мамины розы там.
— Я знаю.
Катя подняла взгляд.
— Ты думаешь, он правда не будет квартиру переписывать?
— Не знаю. Сегодня — нет. А завтра она ему что-нибудь на ночь расскажет, и он снова думать начнёт.
— Что делать будем?
Нина застегнула куртку. За дверью подъезда шумел двор — листья, ветер, чужая жизнь.
— Приезжать чаще, — сказала она.
Катя посмотрела на неё.
— Серьёзно?
— Он прав. Мы были в субботу. А ему надо было в среду.
— Нин, у меня работа, дети...
— У меня тоже. Но он — наш отец. И если мы хотим, чтоб он думал о нас, а не только о Ларисе — надо быть рядом. По-настоящему рядом.
Катя помолчала. Потом кивнула — медленно, без радости, но честно.
Они вышли на улицу. Нина подняла голову — в окне третьего этажа горел свет. Силуэт отца у стекла. Стоит, смотрит.
Она подняла руку. Просто так. Без слов.
Через секунду — он тоже поднял.