1. Уровень «Хаос»
Капитан Александр Громов ненавидел американские горки.
В детстве, в парке аттракционов на ВДНХ, его однажды стошнило прямо на куртку отцу. С тех пор любая болтанка вызывала у него смутную тошноту и чувство стыда. Поэтому, когда репульсоры «Ковчега» взвыли, а корабль швырнуло влево так, что аварийные феррокерамические шторы с лязгом упали на иллюминаторы, Громов не испугался. Он просто разозлился.
— Гравитационный нож? — спокойно спросил он, поправляя сползший на затылок нейрошлем.
— Не могу идентифицировать, капитан, — отозвался навигатор Стас, вцепившись в пульт побелевшими пальцами. — Это похоже на флуктуацию пространства. Но мы в пустоте. В абсолютной пустоте! До ближайшей звезды пять парсек, гравитационных аномалий по курсу ноль.
— Пустота, — задумчиво повторил Громов. — Пустота не может швырять корабли.
«Ковчег» снова тряхнуло. Где-то в трюме жалобно звякнула посуда.
— Сэр, — подал голос бортовой ИИ мягким баритоном, — я фиксирую искажение временной стрелы на периферии поля. Это не гравитация. Это... нестабильность реальности.
— Прекрасная формулировка для рапорта, — усмехнулся Громов. — «Командование, мы погибли из-за нестабильности реальности». Доктор Берг, у вас есть мысли?
Он обернулся к единственному пассажиру на мостике, которого не трясло. Пожилой человек с усталыми глазами и неопрятной седой бородой сидел в кресле для наблюдателей, скрестив руки на груди. Доктор рав Берг, специалист по древним текстам, которого они везли на исследовательскую станцию «Купол» в системе Тау Кита.
— Мысли? — переспросил Берг. — Есть одна. Но вам она не понравится.
— Валяйте.
— Мы создали хаос, — просто сказал рав. — А теперь он стучится к нам в дверь.
2. Уровень «Тоху ва-Воху»
Когда тряска прекратилась, Громов приказал сделать полную диагностику. Системы показывали абсолютную норму. Словно и не было ничего. Только странный осадок в душе и сбитые настройки хронометров.
— Две минуты и тридцать семь секунд потерто, — доложил Стас. — Бортовое время шло медленнее внешнего. Этого не может быть.
— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, — отрезал Громов. — Иди проверь обшивку лично.
Оставшись один на один с равом Бергом, Громов достал из шкафчика термос с горячим чаем. Предложил пассажиру. Тот кивнул.
— Знаете, доктор, я перестал верить в Бога, когда мне было пятнадцать. Увидел в Сети реконструкцию скелета тираннозавра. Красивая, мощная машина смерти. И я подумал: если Творец создал такое совершенство, а потом стер его с лица Земли, значит, он либо садист, либо халтурщик. Ни то, ни другое не достойно поклонения.
Берг взял чай, согревая ладони.
— А если он их не стирал? — спросил он тихо.
— Кости — вещь упрямая. Их много.
— Капитан, вы когда-нибудь видели полный скелет ящерицы? — Берг сделал глоток. — Маленькой, обычной ящерицы?
— Ну... в школе, наверное.
— Он точная копия скелета динозавра. Уменьшенная. Природа не терпит пустоты, но она терпит масштабирование. Адам, говорят, был гигантом. До неба рукой доставал. И его соседями были ящеры. Он их не боялся, они его не трогали. Как мы сегодня не боимся муравьев. А потом изменилось сознание. Изменилось восприятие. Мир схлопнулся до нашего уровня.
Громов хмыкнул:
— Вы хотите сказать, что динозавры не вымерли? Они просто... уменьшились? И бегают сейчас у нас под ногами?
— Они и сейчас окружают нас, — кивнул Берг. — Только мы видим их как ящериц. Материя — это иллюзия. Она следует за сознанием, а не наоборот.
— Красивая сказка, — Громов отставил кружку. — Жаль, что наука это не подтверждает.
— А если наука просто не учла одну простую вещь? — Берг подался вперед. — Самую простую. Что простота не входит в область науки. Ученым нужны сложные формулы, Большие взрывы, теории струн. Им нужны скелеты динозавров. А то, что ничто не исчезает — это слишком просто. Это из другой оперы.
Их разговор прервал сигнал тревоги. Но это была не внешняя угроза. Это был сигнал от наблюдательного модуля, который сканировал пространство впереди.
— Капитан! — голос Стаса из динамиков дрожал. — Там... там пустота. Не вакуум. Пустота. Как будто пространство кончается. Как будто дальше ничего нет.
3. Уровень «Берешит»
Они зависли на границе Ничего.
Визуально это выглядело как гигантская сфера абсолютной черноты, не поглощающей свет, а просто... отрицающей его. Звезды обрывались на её краю, как будто кто-то взял гигантский ластик и стер реальность.
— Словно недоделанный кусок Вселенной, — прошептал Стас.
— Или отключенный, — поправил Берг.
Громов смотрел на карту. По всем приборам здесь ничего не было. Пусто. Но их глаза видели эту аномалию. Аномалию, которая отрицала само понятие «быть».
— Это творение? — спросил Громов у Берга, не оборачиваясь. — Или что-то другое?
— Творение — это процесс, — ответил рав. — На иврите первое слово Торы — «Берешит». «В начале». Обычно думают, что это начало времени. Но Зоар говорит, что Берешит — это семя. Точка. Потенция. То, что еще не стало реальностью, но уже содержит в себе всё.
— И это — семя? — Громов кивнул на черную сферу.
— Это хаос, который мы создали, — вздохнул Берг. — Своими поступками, своей злостью, своей глупостью. Мы ищем врагов вовне, ищем козлов отпущения, но единственный источник хаоса — мы сами. Наше сознание производит негативную энергию, и она кристаллизуется. Иногда — в такие пустоты. Иногда — в войны. Иногда — просто в плохое настроение на пустом месте.
— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Громов, — что весь этот кусок отсутствующей вселенной — результат чьих-то плохих мыслей?
— Не только мыслей. Действий. Намерений. Всего, что мы делаем не так.
— И как это убрать? — вмешался Стас. — Помыться? Помолиться?
Берг покачал головой.
— Понять. Не ритуалом, а пониманием. Тора, шаббат, заповеди — это инструменты. Как тренажеры для мышц сознания. Но цель — не вечно ходить в спортзал. Цель — научиться жить так, чтобы мышцы работали сами. Шаббат исчезнет, когда мы поймем, что время — иллюзия. Тогда каждый день станет субботой. Или понедельником — неважно.
4. Уровень «Сфирот»
«Ковчег» медленно двинулся вдоль границы пустоты.
— Есть семь уровней понимания, — тихо говорил Берг, глядя на черноту. — Семь сфирот. Семь дней Творения. Это не дни в нашем понимании, это этапы, на которых энергия Творца обретала форму. Сначала — намерение. Потом — мудрость. Потом — понимание. Потом — милосердие... Мы должны укоренить эти энергии в своем сознании. Чтобы увидеть настоящую реальность. Ту, где материя — просто голограмма.
— И что мы там увидим? — спросил Громов.
— Там нет врагов, — просто ответил Берг. — Там нет никого, кто хочет нам зла. Ни динозавров, ни злых соседей, ни агрессивных цивилизаций. Там есть только мы. И наша ответственность.
В этот момент пустота мигнула.
Она не исчезла, но на долю секунды сквозь черноту проступили звезды. Чистые, яркие, настоящие.
А потом из центра пустоты вылетел корабль.
Старый, разбитый, с оплавленными двигателями. Он напоминал земные челноки начала эпохи экспансии, но пропорции были чуть искажены, словно его строили по памяти, но что-то напутали.
Корабль просигналил код бедствия. Древний, архаичный код.
— Это же... — Стас открыл рот. — Это «Тяньюань-3». Пропал пятьдесят лет назад в секторе Денеб. Считается, что они попали в гравитационную ловушку и развалились на атомы.
— Они не развалились, — сказал Громов, вглядываясь в искаженный корпус. — Они застряли.
— В чем? — спросил Стас.
— В чужом восприятии, — ответил Берг. — В чьем-то негативе. В чьем-то страхе. В реальности, которую кто-то создал своей злостью. И пятьдесят лет они не могли выбраться, потому что не понимали, что стены тюрьмы — у них в голове.
5. Уровень «Тикун» (Исправление)
Стыковка прошла штатно, хотя старый корабль трясло, как в лихорадке.
Внутри было пусто. Вернее, почти пусто. В кресле пилота сидел скелет в истлевшем комбинезоне. А рядом с ним, на полу, лежал толстый пластиковый конверт с надписью по-русски: «Для нашедших».
Громов вскрыл конверт дрожащими руками. Внутри была толстая тетрадь, исписанная мелким, но аккуратным почерком.
«Мы не понимали, что случилось, — читал он вслух. — Оборвалась связь, погасли звезды. Мы были в полной темноте, но корабль работал. Мы пытались лететь вперед, но пространство замыкалось. Мы сходили с ума. Капитан застрелился на третий месяц. Инженер повесился на шестой.
Я остался один. Я, бортовой кок Ли Синь. Я не умел управлять кораблем. Я просто ждал смерти. Но смерть не приходила. И тогда я начал вспоминать. Детство, маму, отца, который учил меня, что мир — это не только то, что мы видим. Он говорил: «Сынок, материя — это сон Бога. Проснись — и изменишь всё».
Я не хотел просыпаться. Я хотел умереть. Но потом понял: моя смерть ничего не изменит. Я начал вспоминать всё хорошее, что было в моей жизни. Каждую улыбку, каждое доброе слово, каждую минуту, когда мне было тепло. И тьма вокруг стала редеть.
Я не герой. Я просто кок. Но я понял одну вещь, которую не понимают ученые: реальность создается нашим отношением к ней. Мы сами делаем себе ад или рай. Прямо сейчас. Своими мыслями.
Я пишу это, потому что силы уходят. Тьма отступает, но я слишком стар и слишком слаб, чтобы выйти из нее самому. Я останусь здесь. Но если вы читаете это — знайте: вы можете пройти сквозь любую тьму. Просто помните, кто вы есть. Просто помните, что зло — это не внешний враг. Зло — это отсутствие понимания. А добро — это свет, который вы можете зажечь внутри себя.
Я зажигаю свою последнюю спичку. Прощайте.
P.S. Динозавры никуда не делись. Они просто ждут, когда мы вырастем и снова станем их достойны. Не ростом — душой».
Громов закрыл тетрадь.
Он почувствовал, как по щеке течет слеза, и не стал ее вытирать.
— Доктор Берг, — сказал он тихо. — А что там, за гранью видимого?
Берг улыбнулся, и впервые за все путешествие его глаза перестали быть усталыми.
— Там мы, капитан. Только мы. И наша ответственность за весь этот огромный, прекрасный, иллюзорный мир.
Они оба посмотрели на экран.
Пустота исчезла. На ее месте сияли звезды — яркие, настоящие, вечные.
А по обшивке «Ковчега» пробежала маленькая ящерица. Она остановилась у иллюминатора, посмотрела на людей черным бусинкой глаза и, удовлетворенно кивнув, побежала дальше — по бесконечному пути сквозь реальность, которую мы только начинаем понимать.
Конец