Пролог. Собеседование, или Почему никто не слышит Хэла Инканденцу.
«Бесконечную шутку» начинают тысячи — дочитывают единицы. И дело не в отсутствии упорства, а в том, что роман намеренно путает следы. В этой серии разборов я показываю, как устроен пролог, и отвечаю на вопрос, который волнует всех читателей: "да что же, черт возьми, тут вообще происходит?!"
Без занудства, с вниманием к деталям, которые меняют всё.
Прежде чем нырнуть в первую главу — небольшая культурная отсылка.
В Японии есть искусство, которое называется кинцуки. Когда чаша из керамики разбивается, её не выбрасывают. Осколки собирают, трещины скрепляют лаком, смешанным с золотым порошком. То есть трещины не маскируют, как принято в нашей культуре, не добиваются первозданного вида, создавая иллюзию целостности и отсутствия произошедшего раскола — их превращают в золотые памятные швы. Никакого вам подлога воспоминаний.
Напротив, их нарочитая демонстрация. Чаша становится восстановленной, при этом уникальной, более ценной, чем была до поломки.
«Бесконечная шутка» — это такая чаша: сюжетные линии, сноски внутри сносок, внезапные смены повествования, персонажи, которые исчезают на триста страниц и возвращаются, когда вы уже забыли их имена. Склеить смысловое в БШ прозрачным клеем, сделать вид, что трещин нет, что можно читать линейно и всё понять - не получится.
Мы пробовали.
Но я покажу вам каждый шов и то, что он скрепляет.
///
О чём эта книга? Если коротко — ни о чём. Если длинно — обо всём сразу. Мы будем раскладывать «Бесконечную шутку» глава за главой не потому, что у нас есть ответы, а потому что вопросов стало слишком много, чтобы носить их поодиночке. Здесь нет места пересказу — только попытка распутать клубок, который Уоллес затянул специально, чтобы мы научились терпению. Или сошли с ума.
И то и другое — более чем вероятно.
Ведь любая вероятность больше нуля.
///
Смысловой реставрацией занимаемся вместе с Дэвидом Фостером Уоллесом. Сидит напротив, поддерживает. За окном — калифорнийское солнце бьёт по глазам. Он молчит дольше, чем принято в светской беседе. Потом говорит: «Вы когда-нибудь просыпались и понимали, что слово "стол" исчезло? Не то чтобы вы его забыли — оно просто перестало существовать. И вместе с ним исчезла всякая уверенность, что предметы вообще должны иметь названия». Он делает глоток остывшего кофе. «Пролог — это я. Это любой, кто когда-либо оказывался заперт внутри собственной головы, пока снаружи стучат и спрашивают, всё ли в порядке».
Давайте начнём с самого начала — с пролога, который никто не может забыть, но все интерпретируют по-разному.
1. Сцена первая: комната, полная непонимания
Мы в кабинете приёмной комиссии Университета Аризоны. Молодой Хэл Инканденца, гениальный теннисист и, судя по всему, человек, проглотивший несколько библиотек, пришёл на собеседование. Вокруг — деканы, тренеры, его дядя Чарльз Тэвис. Хэл пытается говорить — медленно, отчётливо, — но его слова либо игнорируют, либо воспринимают как бессвязный шум. Он думает: «Я не просто качок. У меня запутанная история. У меня есть опыт и чувства. Я глубокий человек». А вслух — тишина, которую окружающие интерпретируют как невнятное мычание.
В какой-то момент Хэл теряет контроль над телом: он начинает издавать странные звуки, корчиться, его руки трясутся. Деканы в панике: «Он как животное!», «Что с ним?», «Вызовите скорую!». Дядя Чарльз отчаянно защищает племянника: «Он просто переволновался!». Но Хэл лежит на полу, смотрит в потолок и спокойно размышляет об угле Брюстера и о том, что его никто никогда не поймёт.
Вопрос: Что это — припадок? Психотический эпизод? Или просто метафора?
Ответ: это описание состояния, когда ты полностью присутствуешь, но тебя нет. Когда внутренний монолог достигает плотности нейтронной звезды, а наружу не пробивается даже слабый сигнал. Когда ты слышишь каждый звук, понимаешь каждый намёк, но твой рот — отдельный организм, который живёт своей жизнью и не собирается тебе подчиняться.
2. Психологический расклад: диссоциация и «стеклянный человек»
Как клинический психолог, который однажды проснулась и не вспомнила слова «стол», я могу сказать вам одно: когнитивная дисфункция при депрессии — это не просто «трудно сосредоточиться». Это когда ты читаешь строчку в книге в двадцатый раз подряд и понимаешь, что буквы сложились в слова, слова — в предложения, но связь между ними исчезла навсегда, как будто кто-то вынул провода из распределительной коробки.
Хэл именно в этом состоянии. Он цитирует грамматику Монтегю, вспоминает детали из истории семантики, анализирует ошибки в речи тренера («оказать впечатление» вместо «произвести впечатление»), но когда открывает рот, оттуда выходит нечленораздельный шум. Его мозг работает на частотах, недоступных для окружающих, — и это не метафора гениальности, это метафора абсолютной, тотальной изоляции.
Уоллес, который десятилетиями боролся с депрессией, знал это состояние не понаслышке. Помните его эссе о лобстерах? Он не мог отключить эмпатию даже к варёным ракообразным. А здесь — эмпатия к самому себе, но полная блокировка каналов связи с миром. Это как если бы ты колотил изнутри в стеклянную стену, а с той стороны все заняты своими делами и просто не замечают стука.
Ключевая мысль: Хэл — не просто «сложный подросток». Он — человек, чей внутренний мир стал тюрьмой. Самая страшная тюрьма — та, где надзиратель и заключённый — одно лицо, где ты не можешь объяснить, что с тобой происходит, потому что язык, которым ты владеешь в совершенстве, вдруг перестал работать как инструмент коммуникации. Он работает как инструмент мышления — да. Но мышление без выхода наружу — это просто бесконечный крик в безвоздушном пространстве.
Изнутри видно все, как через тонированное стекло.
А снаружи запертый внутри - нет.
3. Литературоведческий микроскоп: зачем Уоллес так пишет?
Стиль первой главы — это не просто «сложный постмодернизм». Это прямое отображение работы мозга в состоянии тяжёлой депрессии. Гигантские предложения, которые ветвятся и не могут закончиться, потому что каждая мысль рождает десять ассоциаций, а каждая ассоциация требует пояснения, а каждое пояснение уводит в новую область, — это и есть то, как думает человек, который не может остановить поток сознания. Это не литературный приём. Это стенограмма.
Внутренний монолог Хэла полон отсылок, которые никто из присутствующих не поймёт: трансформации Фурье, неоклассические допущения в грамматике, третичный символизм в юстинианской эротике. Он говорит на языке, которого они не знают. Но проблема не в том, что они не знают этого языка. Проблема в том, что они даже не подозревают о его существовании. Для них Хэл — просто «спортивный мальчик с подозрительными тестами». Они смотрят на него и видят только то, что хотят видеть: потенциальную угрозу репутации университета.
И это, чёрт возьми, и есть главная тема всей книги. Мы все — заперты в своих головах. Мы все — говорим на языках, которые никто не слышит. И самое страшное — не то, что нас не понимают, а то, что мы перестаём надеяться, что нас можно понять.
4. Эпизод с плесенью: маленькая трагедия большого непонимания
В середине главы Хэл вспоминает историю из детства. Ему лет пять, он съел кусок плесени из подвала и теперь, рыдая, протягивает остатки матери. Мать, близорукая, в ужасе бегает по огороду с этим куском в руке, крича: «Мой сын это съел! Помогите!». А Хэл просто стоит и повторяет: «Я это съел».
Этот эпизод — идеальная метафора всей книги. Ребёнок совершает нечто ужасное (или то, что кажется ему ужасным), и пытается сообщить об этом. В ответ — паника, суета, бег по кругу, но никто не подходит и не спрашивает: «Что ты чувствуешь? Почему ты это сделал?». Мать бегает с плесенью в руке, как с флагом катастрофы, а Хэл стоит в стороне и понимает: его опыт никому не нужен. Нужна только проблема, которую можно решить — вызвать врача, промыть желудок, наказать или простить. Но не понять.
Плесень здесь — символ всего тёмного, подавленного, стыдного, что мы носим в себе и что однажды вылезает наружу. И когда это происходит, мир реагирует не на нас, а на сам факт «неполадки». Мы становимся объектами, а не субъектами. С нами что-то делают — везут в больницу, дают таблетки, кладут на кушетку, — но никто не спрашивает, что мы чувствуем внутри этого всего.
5. То, что я знаю о депрессии и о Хэле (личное отступление)
Я пишу этот текст не только как литературный обозреватель и не только как психолог. Я пишу его как человек, который однажды проснулась и поняла, что не помнит слова «стол». И это не потому что ты не профессионал, а потому что ментальные болезни - это специфичная реакция организма на физиологическом уровне, это не возможно исключить. Разве что принимать профилактические меры (я не о чесночной аромотерапии, мантрах, и даже не о йоге и "просто нужно позитивнее относиться к жизни!" и т.д).
Но вернемся к столу. Я не то чтобы забыла само слово — оно просто перестало существовать в реальности. Помнилось значение, но название (как и внезапно сотни простейших других, о сложных я вообще молчу) мучительно вертелось на языке, но никак не могло вспомниться.
Вместе с самим словом исчезла логическая связь между предметами и их названиями. Я смотрела на книгу и не могла вспомнить, что это «книга». Я пыталась читать и не понимала, как слова соединяются в предложения. Я вела приёмы с пациентами и слышала, как мой рот произносит не то, что я думаю, — как будто кто-то другой управляет моими речевыми мышцами, а я только наблюдаю. И терапию пришлось приостановить до момента моего восстановления.
Из всех имеющихся симптомов это было страшнее всего. Это было страшнее, чем четырнадцать часов сна в сутки. Страшнее, чем слёзы без причины. Страшнее, чем отчаяние. Потому что это было покушение на саму мою суть. Всё, что я люблю в себе, в других, в чем и чем я полезна другим — язык, мысль, способность словами объяснить человеку что-то важное и увидеть, как у него загораются глаза, — всё это вдруг стало недоступно. Я читала строчку в книге и не понимала ни слова. Я была заперта внутри головы, и стены этой тюрьмы были сделаны из стекла — я всё видела, всё понимала, но не могла достучаться до других имея при этом для этого все возможности, кроме главной.
Поэтому пролог «Бесконечной шутки» для меня — не просто гениальный текст. Это документальное свидетельство. Уоллес писал не «метафору отчуждения».
Не то каким может видеться пациент, но что пациент чувствует, находясь внутри себя, от первого лица.
Он писал то, что знал на собственном опыте. Хэл на полу приёмной комиссии — это не выдумка. Это автопортрет. И когда я читаю про его руки, которые трясутся, про его попытки говорить, про его внутренний монолог, полный красоты и смысла, который никто не слышит.
Впрочем, подведем итоги.
6. Так о чём же «Бесконечная шутка»? (Первое приближение)
Если вы ждали ответа в духе «это роман о наркотиках и теннисе» — вы правы лишь отчасти. Да, там есть и наркотики (знаменитая «развлекательная плёнка», от которой люди умирают от удовольствия), и теннис (как метафора бесконечной игры без цели). Но в основе — история о том, как быть человеком, чья внутренняя реальность не совпадает с внешней.
Хэл Инканденца — это портрет человека, который настолько переполнен собой, что не может выдавить из себя ни слова. Он — живое опровержение мифа о том, что «если ты умный, ты найдёшь способ объяснить». Нет, не найдёшь. Потому что иногда стены между внутренним и внешним становятся слишком толстыми. Потому что иногда язык — это не мост, а ещё одна стена.
И да, это очень смешная книга.
Если вы, конечно, способны смеяться над абсурдом собственного существования.
И умеете смеяться той по-черному смешной болью, через боль.
Об этом сам Уоллес говорил в одном из видеоинтервью в открытом доступе.
Если вы способны увидеть комедию в том, как декан с плоским лицом пытается выяснить, не «используют» ли они Хэла, в то время как Хэл лежит на полу и размышляет об угле Брюстера. Если вы способны улыбнуться сквозь слёзы — а Уоллес именно этого и хотел.
7. Что дальше?
В следующих статьях мы разберём:
- Кто такая мать Хэла и почему она носит фамилию Инканденца?
- Что за плёнка «Развлечение» и при чём тут убийцы в инвалидных колясках?
- Почему половина персонажей — наркоманы, а вторая — теннисисты, и где тут пересечение?
- И наконец: где же та самая бесконечная шутка и почему её никто не слышит?
Оставайтесь с нами. Будет долго, больно, но познавательно, в процессе меньше, в конце значительно больше.
Как любая хорошая терапия.
P.S. Если после прочтения первой главы у вас возникло желание выбросить книгу в окно — не спешите. Уоллес сам бы первый посоветовал вам сделать перерыв, выпить воды и вернуться. Он вообще был заботливым парнем, просто очень, очень уставшим.
P.P.S. Если вы когда-нибудь просыпались и не помнили, что такое «стол», — вы не одни. Это не делает вас слабее. Это просто значит, что ваш мозг взял паузу, чтобы пережить то, что вы пережили. Он вернётся. Не сразу, но вернётся.
И добро пожаловать в секцию литературных зануд и аутистических буквинистов.