Земля здесь промерзает быстро, уже в конце сентября, а к октябрю тайга вокруг заимки на реке Еринат становится по-настоящему глухой и молчаливой. В это время даже эхо от удара топора разносится как-то по-особенному, будто нехотя. Для Агафьи Карповны Лыковой осень — самая горячая пора, время подводить черту под урожаем, готовить погреб, утеплять стайку для коз и молиться, чтобы зима не подкинула сюрпризов. Но осень две тысячи двадцать первого года выдалась совсем иной. Она пришла не с ветром и первыми заморозками, а с чем-то невидимым, что не ощутить рукой, но что валит с ног сильнее любой таежной хвори.
Когда привыкаешь к мысли, что Агафья живет вне нашего времени, вне наших эпидемий и новостных сводок, кажется удивительным, что пандемия все-таки смогла доползти до ее порога. Ведь до ближайшего жилья двести пятьдесят километров по тайге, которую не каждый подготовленный человек пройдет. Туда, где она живет, просто так не зайдешь: либо вертолетом, либо по реке, когда она не скована льдом. Казалось бы, сам Бог укрыл последнюю отшельницу из рода Лыковых от той напасти, что заперла по домам миллионы людей по всему миру. Но вирус, как известно, находит лазейки даже там, где, по логике, их быть не может.
В конце сентября семьдесят седьмую осень Агафьи Лыковой словно переломило пополам. Позже, когда к ней в январе следующего года доберутся волонтеры из московского технологического университета, она расскажет им все как есть, без прикрас, тем своим особенным, певучим говором, от которого веет стариной. "Ой, я-то страшно болела...", — скажет она тогда, и от этих простых слов по коже побегут мурашки. Потому что страшно болеть там, где до аптеки не час езды на машине, а многие километры непроходимой тайги. Где нет скорой помощи, нет терапевта по соседству, нет даже интернета, чтобы погуглить симптомы.
А симптомы пришли тяжелые. Началось все, как она рассказывала, с внезапной слабости — такой, что привычные дела, которые она делала на автомате десятки лет, превратились в непосильную ношу. Поднялась температура, ударил кашель, сухой и злой, выматывающий до дрожи в коленях. А следом за кашлем пришла ломота во всем теле. Было ощущение, поясняла она позже, что каждый сустав выворачивает, не давая покоя ни днем, ни ночью. И самое страшное — пропало желание есть и даже пить. Целую неделю, по ее собственному признанию, она не могла принимать пищу. Сил не было даже на то, чтобы вскипятить воды, не то что управляться с огородом, который для нее — основа жизни. Так и осталась та осень с невыкопанной картошкой, что для хозяйства Лыковых случай почти из ряда вон выходящий.
Как она сама потом призналась гостям: "Думала, не выкарабкаюсь". И в этих словах — вся глубина того отчаяния, которое, должно быть, накатывало на нее долгими октябрьскими ночами. Вокруг ни души, только шум реки Еринат да тревожные крики птиц. Раньше, в молодости, когда рядом были отец и братья, любая болезнь переносилась легче хотя бы от сознания, что кто-то рядом подаст кружку воды. Но сейчас, в полном одиночестве, перед лицом непонятной и сильной хвори, наверное, даже у такого закаленного человека, как она, опускались руки.
Но вот ведь удивительное дело: Агафья Карповна даже не стала пытаться лечиться теми лекарствами, что могли у нее быть. У отшельницы вообще отношение к таблеткам сложное, настороженное, хотя в последние годы духовные отцы, священники, которые окормляют ее, разрешили применять лекарства, и даже антибиотики в исключительных случаях. Но тут она решила иначе. То ли посчитала, что болезнь слишком сильна для "мирских" снадобий, то ли, что вероятнее, положилась на волю Божью и собственный организм. Ведь тайга ее растила не один десяток лет, кормила кореньями и травами, закаляла ледяной водой и морозами. Может быть, именно в этом и был ее главный козырь.
Представьте себе эту картину. Маленькая изба, за окнами — стылая тайга. Внутри — женщина, которая молится и молится, перебирая четки, потому что молитва — это тоже работа, и порой она тяжелее физической. Она почти ничего не ест, организм работает на пределе, на тех внутренних резервах, о которых мы, избалованные антибиотиками и жаропонижающими, уже и забыли. И в какой-то момент, когда, кажется, силы уже на исходе, наступает перелом.
Она не знала, конечно, что в это же самое время по всему миру люди точно так же лежат под капельницами, подключаются к аппаратам ИВЛ, считают сатурацию и с ужасом ждут результатов тестов. Ей тест никто не делал, и она даже не знала такого слова. Для нее это была просто "зараза", "странная хворь", которая накатила неизвестно откуда. Позже, когда врачи все же доберутся до заимки и возьмут у нее анализ, тест на ковид окажется отрицательным. Но кто знает, сколько времени прошло с момента болезни, и что показывают эти тесты спустя месяцы? Да и есть ли разница? Симптомы, описанные ею, до боли напоминали то, что пережили тысячи других. Но для нее эта болезнь стала еще одним экзаменом, который тайга устроила своей самой стойкой жительнице.
Интересно другое: выздоравливала она тоже по-своему. Вместо восстановительной терапии и прогулок на свежем воздухе — а куда уж свежее, чем в тайге? — у нее началась обычная жизнь. Только вот последствия давали о себе знать. Когда болезнь отступила, оставив после себя опустошение, Агафья Карповна заметила, что у нее сильно трясется левая рука. Для человека, который каждый день делает сотни дел руками — доит коз, колет дрова, месит тесто, чинит одежду — это настоящая катастрофа. Но и тут она не стала жаловаться на судьбу. Просто приняла это как данность, как новый крест, который нужно нести.
А ведь был еще один важный момент, о котором она, скорее всего, даже не подумала тогда. История семьи Лыковых уже знала страшный урок. Когда в конце семидесятых годов к ним впервые вышли геологи, контакт с внешним миром обернулся трагедией. Братья и сестра Агафьи, десятилетиями жившие в полной изоляции, не имевшие иммунитета к обычным "городским" вирусам и бактериям, один за другим ушли из жизни. Тогда считалось, что их сгубили именно инфекции, принесенные гостями. И вот спустя сорок лет история едва не повторилась. Откуда пришла эта напасть осенью двадцать первого? Может быть, кто-то из редких гостей — инспекторов заповедника, блогеров-нелегалов или волонтеров — все же занес вирус, несмотря на все меры предосторожности, ПЦР-тесты и вакцинацию. А может, и не вирус это вовсе был, а просто тяжелое воспаление, которое организм поборол сам.
Важно понять другое. Пережив ту страшную осень, Агафья не стала проситься "на большую землю", не запаниковала и не потребовала эвакуировать ее в больницу. Она осталась там, где жила. И это, пожалуй, главный урок той истории. Для нас пандемия была временем страха, неопределенности, потерь и вынужденной изоляции. Для нее же изоляция — это естественное состояние жизни. Она всегда живет на карантине, просто карантин этот длится уже несколько десятилетий. И когда мир накрыло волной заражений, она оказалась едва ли не единственным человеком, кто был морально готов к такому повороту.
Более того, в каком-то смысле, ее образ жизни — идеальная защита. Никаких контактов с толпой, никакого общественного транспорта, никаких супермаркетов. Только свой огород, своя река, свой лес. Она не носит маски, потому что вокруг нее маска — это сама природа. Она не обрабатывает руки антисептиком, потому что снег и вода из ключа — вот ее главные очистители. И все же болезнь нашла ее. Но и отступила, не сумев сломить.
Когда волонтеры слушали ее рассказ в январе, они, наверное, поражались не столько факту болезни, сколько спокойствию, с которым она о ней говорила. Это не было бравадой или попыткой выставить себя героиней. Это была просто констатация факта: было, переболела, выжила. А раз выжила, значит, надо работать дальше. Тем более что после болезни столько дел накопилось: и дрова нужно возить, и за козами следить, и молитвы читать.
Задумайтесь и вот еще о чем. Пока в городах люди скупали гречку, туалетную бумагу и прятались по квартирам, Агафья, возможно, даже не знала, что в мире бушует что-то страшное. Для нее мир всегда бушует. Медведи выходят к избе, волки воют по ночам, мороз трещит так, что деревья лопаются. Ее реальность всегда была суровой. И, возможно, именно поэтому ее организм, привыкший к постоянной мобилизации всех сил, смог дать отпор заразе. Он просто не имел права сдаться.
Сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что та осень стала не просто историей болезни, а историей силы духа. Прошло несколько лет. Агафье Лыковой, если считать по документам, уже за восемьдесят. У нее снова меняются помощники, то приходят, то уходят, она тоскует, когда остается одна, радуется, когда привозят свечи для молитв и корм для скотины. Но каждый раз, когда очередной визитер спрашивает ее о здоровье, она не жалуется на былые болячки. Она живет сегодняшним днем.
И невольно задаешься вопросом: а смог бы кто-то из нас, изнеженных благами цивилизации, провести неделю с высокой температурой без таблетки, без телефона, без возможности вызвать помощь, да еще и в полном одиночестве, когда за стеной — тайга на тысячи километров? И не просто провести, а выжить, встать на ноги и снова взяться за дела? Вряд ли. А она смогла. Потому что для нее тайга — это не место ссылки, а дом. И дом этот, как ни странно, оказался лучшим санаторием.
Тишина на Еринате стоит невероятная. Когда волонтеры улетают и последний звук вертолета затихает за сопкой, Агафья остается одна. И, может быть, именно в этой тишине она слышит главное: жизнь продолжается. А значит, нужно топить печь, доить коз и читать Псалтирь. И благодарить Бога за каждый новый день, даже если этот день начинается с дрожи в левой руке или с мороза за сорок. Потому что, пережив ту самую "загадочную инфекцию" осенью двадцать первого, она поняла главное: пока человек нужен этому месту, пока он держится за свой угол, за свою веру и за свою землю, никакая хворь его не возьмет.
К ней до сих пор летят люди. Кто-то — с камерами, кто-то — с мешками муки и крупы, кто-то — просто чтобы поклониться. И каждый раз они видят одно и то же: маленькую, сухонькую, но невероятно крепкую женщину, которая смотрит на них ясными глазами. И мало кто из гостей задумывается в этот момент, что эта женщина — одна из немногих, кто победил пандемию в одиночку, без поддержки государства, без вакцины, без аппарата ИВЛ. Победил просто потому, что привык побеждать. Каждый день. Всю свою долгую жизнь.
Так и течет время на заимке. Вода в Еринате замерзает и тает, меняются помощники, приходят и уходят новости, а Агафья все так же выходит на крыльцо, вглядываясь в линию леса. И кто знает, может быть, именно благодаря таким людям мир еще держится на чем-то настоящем, незыблемом, древнем. На том, что не купишь за деньги и не вылечишь таблетками. На силе духа, которую не сломить ни вирусу, ни времени.