Знаете, есть такая категория людей, которые искренне убеждены, что завести кота — это просто. Вот так просто: пришёл, взял, поставил миску, и живи себе спокойно. Я тоже так думала. Примерно до того момента, пока Василий не появился в нашем доме.
Василий — это кот. Рыжий, толстый, с таким выражением морды, будто он только что узнал о чём-то глубоко его разочаровавшем. Причём разочаровавшем именно вас, лично. Принесла его дочка — маленький пушистый комочек в картонной коробке. «Мам, он совсем один был, я не могла его бросить». Ну да, ну да. Теперь один я не бываю никогда.
Первые дни Василий вёл себя прилично. Сидел тихо, ел из миски, смотрел на нас большими янтарными глазами. Муж мой, Геннадий Петрович, сказал: «Хороший кот. Спокойный». Я тогда ещё порадовалась. Зря, конечно.
Всё началось примерно на четвёртую ночь.
Три часа ночи. Темно. Тихо. И вдруг — грохот такой, будто с антресолей упал холодильник. Геннадий Петрович вскочил с кровати с криком «Что случилось?!», я схватилась за сердце, а потом мы оба осторожно пошли на кухню.
Посреди кухни сидел Василий. Перед ним лежала кастрюля — та самая, большая, в которой я варю борщ на всю семью. Как он её достал с верхней полки, до сих пор для меня загадка физики. Кот смотрел на кастрюлю, потом посмотрел на нас. С видом учёного, завершившего важный эксперимент.
— Васька! — шёпотом, чтоб соседей не будить, сказал Геннадий Петрович. — Ты что творишь?
Василий зевнул и пошёл обратно в комнату. Спать. Он явно получил нужный ответ на свой вопрос. Кастрюля падает. Хорошо. Данные собраны.
После этого случая я стала замечать, что наш кот живёт по какой-то своей, совершенно непостижимой логике. Например, у него есть привычка — каждое утро, минута в минуту в шесть утра, садиться мне на голову. Не рядом, не в ногах, а именно на голову. Я пробовала закрывать дверь спальни — он царапал её ровно двадцать минут, а потом начинал издавать такой звук, будто его режут. Причём медленно.
Соседка снизу, Антонина Степановна, однажды поинтересовалась в лифте: «Валентина, у вас всё хорошо? По утрам что-то такое слышно…» Я объяснила. Она покивала с пониманием — у неё самой дома живёт такса по имени Борис, и Борис, судя по всему, тот ещё философ.
Но вернёмся к Василию. Самая загадочная его привычка — это отношения с водой. Воду из миски он принципиально не пьёт. Совсем. Подходит, смотрит в миску долгим взглядом, как будто там плавает что-то оскорбительное, и уходит. Зато из-под крана — пожалуйста. Но не просто так, а только если кран течёт тонкой струйкой, и только если никто не смотрит. Стоит зайти на кухню — всё, слезает, делает вид, что просто проходил мимо.
Я как-то попробовала поставить ему специальную поилку с фонтанчиком — купила в зоомагазине, недёшево, между прочим. Василий обошёл её три раза, понюхал, потрогал лапой и опрокинул. После чего сел рядом с лужей и посмотрел на меня с таким выражением, что я почувствовала себя виноватой.
— Гена, — сказала я вечером мужу, — мне кажется, наш кот меня не уважает.
— Он тебя очень уважает, — ответил Геннадий Петрович, не отрываясь от телевизора. — Просто у него свои стандарты.
— Какие стандарты?! Он опрокинул поилку за семьсот рублей!
— Значит, она не соответствовала стандартам.
С мужем на эту тему разговаривать бесполезно. Они с Василием вообще нашли общий язык с первой же недели. Геннадий Петрович сидит в кресле — Василий лежит рядом. Геннадий Петрович смотрит футбол — Василий тоже смотрит. Серьёзно, смотрит на экран и иногда водит головой за мячом. Я однажды это сфотографировала и отправила дочке. Она написала в ответ только: «Мама, они братья».
Есть у Василия ещё одна черта, которая меня одновременно умиляет и доводит до лёгкого нервного тика. Он обожает пакеты. Любые. Целлофановые, бумажные, от магазина, от аптеки — неважно. Стоит принести домой пакет и поставить на пол, как через тридцать секунд в нём уже сидит кот. Однажды я принесла из магазина тяжеленные сумки, поставила в прихожей, пошла раздеться — возвращаюсь, а из одной сумки торчит рыжий хвост. Он залез прямо к картошке.
— Василий, — говорю, — там лук, тебе же не нравится лук!
Он выбрался из сумки с таким видом, будто сам так и планировал — выйти именно сейчас, именно с достоинством.
Или вот история с ёлкой. Перед новым годом дочка приехала помогать наряжать ёлку. Мы достали игрушки, гирлянды, всё честь по чести. Василий всё это время сидел на диване и наблюдал — очень внимательно, с прищуром. Я ещё подумала: какой воспитанный кот, смотрит и не лезет.
Наивная.
Ночью он разобрал ёлку. Не всю, нет — избирательно. Снял только стеклянные шары и аккуратно закатил их под диван. Игрушки в виде сосулек тронуть не стал, гирлянду не тронул, звезду на макушке не тронул. Только шары. Восемь штук. Все целые, ни одного не разбил.
Геннадий Петрович, когда утром это обнаружил, долго молчал, потом сказал:
— Слушай, он же их не разбил. Аккуратно снял и убрал.
— Гена, он украл ёлочные игрушки!
— Ну, может, они ему мешали.
— Чем?! Чем ему мешали шары на ёлке?!
Геннадий Петрович пожал плечами и пошёл пить чай. Дипломат.
Я вернула шары на место. На следующую ночь история повторилась. Я снова вернула. Он снова убрал. Мы так играли примерно неделю, пока я не смирилась и не оставила ёлку без шаров. Ёлка стояла в гирляндах и с игрушками-сосульками, и Василий её больше не трогал. Видимо, именно такой вариант считался им эстетически верным.
Надо сказать, что к чужим людям Василий относится по-разному. Есть люди, которых он признаёт сразу — идёт, трётся, мурлычет. А есть такие, которых он игнорирует подчёркнуто и демонстративно. Причём никакой очевидной логики я в этом не нахожу.
Приходила как-то подруга моя, Людмила — женщина добрейшая, всю дорогу приговаривала «Котичек, иди ко мне, хорошенький». Василий лежал на диване, смотрел в потолок и делал вид, что никакой Людмилы в комнате нет. Люда обиделась. Потом пришёл сантехник Николай, мрачный дядька, который за весь визит не сказал ни слова, только хмыкал и чинил кран. Василий ходил за ним хвостом всё время, пока тот работал, и даже залез смотреть под раковину вместе с ним.
— Ваш кот профессию уважает, — буркнул сантехник, уходя.
Может, и так. Кто его знает.
Самое же загадочное во всей этой истории — это то, что Василий умеет определять настроение. Вот просто чувствует. Когда у меня было неважно со здоровьем и я лежала с температурой, он весь день пролежал рядом — не на голове, не на ногах, а именно рядом. Тихо. Не требовал еды, не кричал, не проводил эксперименты с кастрюлями. Просто лежал и мурлыкал. Очень тихо, почти неслышно, будто понимал, что громко — это лишнее.
Дочка потом сказала: «Мам, коты лечат. Это научно доказано». Я не знаю, насколько это научно, но температура и правда прошла быстро. Совпадение, конечно.
А ещё Василий разговаривает. Не мяукает — именно разговаривает. У него целый набор звуков на разные случаи жизни. Одно «мрр» означает «я голоден и это уже неприлично долго». Другое — протяжное такое — «открой форточку, я хочу нюхать улицу». Третье — короткое и недовольное — «ты сидишь на моём месте». Я научилась их различать примерно за полгода. Геннадий Петрович, кстати, понял их раньше меня. Предатель.
Однажды я решила рассказать об этом врачу — мы с Тамарой Ивановной, нашим участковым терапевтом, иногда болтаем на приёме, она женщина душевная. Говорю: «Тамара Ивановна, у меня кот с характером». Она смеётся: «Валентина Сергеевна, у всех котов характер. Просто у каждого свой». — «Нет, вы не понимаете, он со мной спорит». — «Как это?» — «Ну вот я ему говорю: Вася, не ходи туда. А он смотрит на меня, разворачивается и идёт именно туда». Тамара Ивановна помолчала и говорит: «Это не кот с характером. Это кот с позицией».
Позиция. Хорошее слово. Ёмкое.
Недавно у нас был очередной эпизод с позицией. Я мою пол. Василий сидит посреди комнаты. Я говорю: «Вася, отойди, пожалуйста». Он не двигается. Я мою вокруг него. Он наблюдает. Потом встаёт, делает три шага, садится на только что вымытое место и смотрит на меня с таким видом, что я начинаю чувствовать что-то неловкое. Будто я убираюсь в его квартире и мешаю ему жить.
— Гена! — кричу я в сторону кресла с телевизором. — Скажи своему коту, чтобы он ушёл!
— Вась, — говорит Геннадий Петрович, не оборачиваясь, — сходи пока на кухню.
И Василий встаёт и уходит на кухню. Вот так просто.
Я стою со шваброй и думаю о смысле жизни.
Если вы спросите меня сейчас: Валентина Сергеевна, вы бы завели кота снова, зная всё это заранее? Я отвечу честно — не знаю. Наверное, да. Потому что несмотря на кастрюли в три ночи, украденные шары, опрокинутую поилку и постоянное ощущение, что в квартире кто-то главнее тебя — есть в этом всём что-то, от чего дом становится домом. Живым. Настоящим.
Вечером Василий залез ко мне на колени, пока я читала книгу. Устроился, засопел, начал мурлыкать. Тяжёлый, тёплый, рыжий. Геннадий Петрович посмотрел на нас с улыбкой и сказал: «Видишь, любит он тебя».
Я почесала Василия за ухом. Он приоткрыл один янтарный глаз, посмотрел на меня — и снова закрыл.
Ну и ладно. Пусть живёт.