В петербургском Манеже идет выставка «Все Бенуа — всё Бенуа». По задумке авторов, она должна рассказывать о многих представителях фамилии Бенуа — это крупнейшная художественная династия мира. Бенуа до сих пор живут у меня на соседней улице, я однажды заблудилась в их квартире и вышла на кухню, где они яичницу жарили. В центре экспозиции — фигура Александра Бенуа. Друзья называли его Шурой.
«Заявляю, что в будущую зиму отдаюсь в руки Шуры и торжественно делаю его смотрителем и заведующим музеем Serge Diaguileff». «Я хочу выхолить русскую живопись, вычистить ее и, главное, поднести ее Западу, возвеличить ее на Западе». «У Дягилева была своя специальность, это была именно его воля, его хотение. Лишь с момента, когда этот удивительный человек «начинал хотеть», всякое дело «начинало становиться, «делаться».
Именно по инициативе Александра Бенуа из кружка петербургских интеллигентов-друзей выросло объединение, известное как «Мир искусства». Сам Бенуа говорил: «Я считаю, что под «Миром искусства» следует подразумевать не то или другое или третье в отдельности, а всё это вместе или вернее некий коллектив, который жил своеобразной жизнью, особыми интересами и задачами, старался разными средствами воздействовать на общество, пробудить в нём желаемое отношение к искусству, понимая это в самом широком смысле...»
Из «Мира искусства» выросли и Русские сезоны Дягилева. Вместе — Бенуа, Бакст, Сомов, Дягилев и другие — прошли путь от постулирования эстетической системы к «Сцену венчания надо поставить так, чтобы французы рехнулись от её величия». Влияние их на западный мир было столь велико, что писались песни: «О, как же измотаны нервы у нас / Ей ванну оформил сам Леон Бакст».
Бакст, Лансере, Серебрякова, Стравинский, Набоков, Философов, Сомов, Рерих, Гончарова, Ларионов, Серов, Пикассо, Матисс, Нижинский, Лифарь, Карсавина, Нижинская, Фокин, Баланчин, Равель, Сати — всё это имена дягилевского круга, и самое из них значительное, конечно, имя Александра Бенуа. Он часто и много рисовал Версаль, Петербург, в нем не было того бунтарства, которое чувствовалось в Сомове или Баксте, из них всех Шура был, пожалуй, самым классическим, самым правильным художником. Он относился к искусству как к волшебству. Оно не должно было походить на жизнь: жизнь казалась ему неприятной. Он сочинял, проектировал новую действительность — идеальную, марионеточную, хрупкую, уязвимую. Бенуа был влюблен в прошлое. Дягилева называли русским принцем, которого жизнь устраивала, если в ней происходили чудеса. Но настоящим принцем был, конечно, Шура. Манеж построил для его принцевых увлечений стеклянный домик, справа — один берег реки, слева — другой, в городе многое спроектировано отцом, а посередине, прямо на мосту, эскизы Шуры к балетам, иллюстрации для сказок, азбуки, рабочий кабинет, коллекция Эрмитажа. Нет никаких «всех Бенуа», есть только Александр, до и после.
Мирискусники многим пожертвовали, чтобы популяризовать славу русского искусства за рубежом, сделать его модным. У них всё получилось, но долгое время они оставались не совсем понятыми в своей стране. Но сейчас они словно бы вернулись домой. В Манеже Бенуа, в Русском был Сомов, в Третьяковке Дягилев, Баланчин в Америке, Лифарь во Франции, Стравинский везде, на сценах всего мира идут их балеты — эта история не закончилась и никогда не закончится. Французы рехнулись, живопись возвеличена, когда говорят о русском балете, то часто говорят о нем не как об абстракции, а довольно конкретно — Diaghilev’s Russian ballet. Никто не страдал напрасно. Все вернулись домой.
…мы — свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой неведомой культуры, которая нами возникает, но и нас же отметет. А потому, без страха и неверия, я подымаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики.