День начинался обычно. Я нарезала овощи для салата, когда муж заглянул на кухню с видом заговорщика. Он поцеловал меня в щеку, от него пахло свежим одеколоном и легким волнением. Сказал, что хочет сделать этот вечер особенным. Я кивнула, вытирая руки о фартук, и подумала, что особенным он будет в любом случае, потому что собирать за одним столом мою сестру Катю и его родителей — это всегда маленькое приключение. Но я не знала тогда, насколько маленьким это покажется по сравнению с тем, что случится на самом деле.
Квартира наша, доставшаяся мне от бабушки, с высокими потолками и старым паркетом, сегодня сияла. Я достала парадную скатерть — ту, что мы купили в самом начале совместной жизни, хрустящую, белоснельную. Двойняшки, Паша и Алиса, были у моей мамы, поэтому я могла позволить себе накрыть стол по-взрослому, не боясь, что через пять минут всё будет залито соком.
Дима ходил по комнате и репетировал что-то в уме. Он ждал важного гостя — своего нового партнера по бизнесу, Игоря Сергеевича. Говорил, что от этого ужина зависит очень многое. Я понимала, поэтому постаралась приготовить всё, что он любит: мясо по-французски, которое так хвалила его мама, салат с языком и мою фирменную нарезку из овощей с собственной грядки.
Первыми приехали родители Димы. Свекровь, Нина Петровна, вошла в прихожую, окинула взглядом вешалку и поджала губы. Она всегда так делала, словно оценивая, не завелось ли у нас чего лишнего или, наоборот, не пропало ли чего нужного. Свекор, Павел Иванович, молча пожал мне руку и прошел в комнату. Он вообще был немногословен, за что я его втайне уважала.
— Анечка, ну что, готовишься? — спросила свекровь, проходя на кухню и заглядывая в кастрюли. — Мясо, смотрю, подгорает слегка. Надо было на медленном огне, я же Диме говорила, что ты не очень с духовкой дружишь.
Я улыбнулась и ничего не ответила. Мясо не подгорало, она просто любила давать советы. Я налила ей чай, чтобы занять руки и рот.
Катя появилась через полчаса, прямо перед приходом Игоря Сергеевича. Она влетела, как всегда, с шумом, в ярком платье, с огромной сумкой через плечо. Обняла меня, чмокнула в щеку, потом увидела свекровь и сделала лицо чуть более официальным.
— Нина Петровна, здравствуйте. Выглядите отлично.
— Здравствуй, Катя, — кивнула свекровь. — А ты всё в юристах? Замуж-то когда?
Катя закатила глаза, но профессионально удержала улыбку.
— Как только найду мужчину, который не будет считать, что его главная функция в семье — это приносить зарплату и молчать, — парировала она, и я заметила, как свекровь недовольно дернула щекой.
Дима вышел из спальни, поправляя запонки. Он был красив в этот вечер. Подтянутый, уверенный. Посмотрел на Катю с укором, но ничего не сказал. Раздался звонок в дверь. Пришел Игорь Сергеевич.
Это был мужчина лет пятидесяти, спокойный, с внимательным взглядом. Он принес цветы — не мне, как обычно делают воспитанные люди, а Диме, сказав, что это для удачи. Дима довольно рассмеялся и повел его в комнату.
Мы сели за стол. Я старалась, чтобы всё было идеально: салфетки, приборы, бокалы. Свекровь сидела справа от сына, Павел Иванович — рядом с ней, Катя — напротив меня, а Игорь Сергеевич — во главе стола, как самый почетный гость.
Сначала говорили о погоде, о ценах, о том, как тяжело стало растить детей. Свекровь рассказывала, как они с Павлом Ивановичем выживали в девяностые, и что нынешняя молодежь этого не поймет. Катя пила вино и молчала, я подкладывала гостям закуски.
Дима разливал вино. Он был в своей стихии: говорил громко, жестикулировал, рассказывал о сделках, о планах, о том, какой он молодец, что вытянул фирму в одиночку. Игорь Сергеевич слушал, кивал, но в глазах у него была легкая усмешка, которую замечала только я. Или мне казалось?
Наконец, Дима поднял бокал. Все затихли.
— Я хочу сказать тост, — начал он, вставая. — За этот дом, за стол, за семью. Но главное — за то, что в наше время, когда все рушится, когда люди думают только о себе, я могу позволить себе роскошь содержать всех вот этих людей.
Он обвел рукой стол, остановившись на мне. Взгляд у него был покровительственный, мягкий, как у кота, который смотрит на миску с едой.
— Я знаю, что моя жена, мои дети, — продолжил он, — ни в чем не нуждаются. Потому что я пашу как лошадь. Я вкалываю, пока вы тут отдыхаете. И мне это в радость. Потому что я мужик, я должен. Но пусть все знают, на ком этот дом держится.
Свекровь зааплодировала. Павел Иванович опустил глаза в тарелку. Катя поперхнулась вином и закашлялась. Игорь Сергеевич поднял бокал, но пить не стал, просто держал в руке, наблюдая за мной.
Я почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Теплая волна, которая была там весь вечер, сменилась холодом. Я смотрела на Диму и вспоминала вчерашнюю ночь. Он просил меня помочь с презентацией. Я сидела до трех часов, правила его цифры, потому что он путал проценты и не мог связать два отчета. Я нашла ему этого самого Игоря Сергеевича через своих старых клиентов, когда еще работала. Я позвонила, договорилась о встрече, а Дима просто приехал и подписал договор.
— За тебя, Аня! — закончил Дима и посмотрел на меня с улыбкой. — За мою жену, которая умеет красиво тратить то, что я зарабатываю.
Все засмеялись. Кроме меня.
Я поставила бокал на стол. Очень медленно. Скатерть под бокалом чуть сморщилась, и я машинально разгладила ее. В голове было пусто и звонко, как перед грозой.
Дима сел, довольный собой, отрезал кусок мяса и начал жевать. Свекровь наклонилась к нему и что-то шепнула, он кивнул.
Я посмотрела на Катю. Она смотрела на меня в упор, и в глазах у нее был вопрос: "Ты это будешь терпеть?"
Я не знала, что я буду терпеть. Но знала точно: молчать я больше не могу.
— Дима, — сказала я тихо.
Он не расслышал, продолжал жевать.
— Дима, — повторила я громче.
За столом стало тише. Все посмотрели на меня. Свекровь нахмурилась.
— Анечка, не мешай, дай человеку поесть, — сказала она.
Я улыбнулась ей той самой улыбкой, которую она терпеть не могла: спокойной и вежливой.
— Я на секунду, Нина Петровна. Дима, ты так красиво говорил про то, как ты нас всех содержишь. Расскажи, пожалуйста, гостям подробнее. Похвастайся. Назови три самые дорогие и нужные вещи, которые ты за последний месяц купил для дома, для семьи. Ну, чтобы все оценили масштаб.
Дима перестал жевать. Кадык на его шее дернулся. Он посмотрел на меня так, словно я предложила ему раздеться при всех.
— В смысле? — переспросил он.
— В прямом, — я все так же улыбалась. — Ты же у нас добытчик. Я просто хочу, чтобы все знали, какие замечательные вещи ты нам покупаешь. Игорю Сергеевичу, наверное, тоже интересно, с кем он бизнес ведет. С человеком, который семью не забывает.
Игорь Сергеевич чуть приподнял бровь и с интересом посмотрел на Диму.
— Аня, прекрати, — сквозь зубы процедил Дима. — Не время и не место.
— А когда место? — вмешалась Катя. — Дядя Дима, вы же сами начали эту тему. Мы все слушаем. Я, например, очень люблю конкретику. Вот вы говорите, что содержите сестру. А что конкретно вы ей купили? Я знаю, что она сама себе телефон недавно брала в рассрочку. Странно, да?
Свекровь побагровела.
— Катя, не лезь не в свое дело! Ты вообще кто такая, чтобы в чужую семью заходить?
— Я сестра, — отрезала Катя. — И мне не все равно.
Дима вытер губы салфеткой, швырнул ее на стол.
— Хорошо, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал. — Хотите конкретики? Пожалуйста. Машина. Я купил машину в прошлом месяце. На ней мы ездим всей семьей.
— Машина куплена в лизинг на фирму, — спокойно ответила я. — И первый взнос был с моего счета, потому что у тебя на карте были заблокированы деньги. Забыл? Я перевела тебе двести тысяч. Это мои подработки. Сайт для одной фирмы сделала. Давай дальше.
За столом повисла такая тишина, что слышно было, как тикают старые часы в прихожей.
Дима сжал кулаки. Павел Иванович поднял голову и впервые за вечер посмотрел на меня внимательно. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, но тут же погасло.
— Холодильник, — выдавил Дима. — Мы купили холодильник два месяца назад. Он стоит на кухне.
— Дима, ты просил три покупки за последний месяц, — напомнила я мягко. — Холодильник был два месяца назад. И его выбирала я, и оплачивала я с той карты, которую ты мне дал на продукты. Ты просто отдал мне карту и сказал: "Купи что хочешь". Я купила холодильник. Это не ты купил, это я пошла и выбрала. Ты даже не знаешь, сколько он стоил. Скажешь цену?
Дима молчал. Игорь Сергеевич кашлянул в кулак.
— Аня, может, хватит? — подал голос свекор. — Не при людях же.
— При людях, Павел Иванович, — повернулась я к нему. — Потому что ваш сын при людях сказал, что я никто, что я просто трачу его деньги. А я хочу, чтобы все знали правду. Это не гордость, это справедливость.
Свекровь вскочила.
— Да как ты смеешь! Мы пришли в гости, а ты позоришь мужа! Ты кто вообще такая? Сидишь дома, детей нянчишь, а он на тебя пашет!
— Я не сижу дома, Нина Петровна, — сказала я, и голос мой стал железным. — Я работаю. Я веду бухгалтерию фирмы мужа. Я нашла ему этого клиента. Я вчера до трех ночи сидела над его отчетом, потому что он не умеет считать проценты. Я плачу налоги как самозанятая. Я содержу себя сама. А вашего сына я содержу морально и профессионально.
Дима встал. Лицо у него было белое, с красными пятнами.
— Замолчи, — сказал он тихо. — Замолчи, дура.
— Я не дура, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я твоя жена. И я просто прошу тебя сказать при всех три вещи, которые ты купил для семьи лично. Три. Всего три. Неужели так трудно?
Я достала из кармана фартука телефон. Я сама не заметила, как взяла его, когда пошла на кухню за салатом. А может, я взяла его специально, еще тогда, когда поняла, что этот вечер добром не кончится. Сама не знаю. Но телефон был у меня в руке.
— Хочешь, я помогу? — предложила я. — У меня тут выписка по твоей карте, которую ты мне дал на хозяйство. Между прочим, ты сказал, что это карта для расходов семьи. Но почему-то я вижу здесь другие траты. Рассказать? Или ты сам хочешь?
Дима шагнул ко мне. Павел Иванович тоже встал, положил руку сыну на плечо, останавливая.
— Сядь, — сказал он тихо.
Дима дернулся, но сел. Все смотрели на меня. Я чувствовала, как колотится сердце, но остановиться уже не могла. Поезд тронулся, и обратной дороги не было.
Дима сидел напротив меня, и я видела, как тяжело он дышит. Грудь поднималась и опускалась слишком часто, пальцы, лежащие на скатерти, побелели от напряжения. Он смотрел на мой телефон так, словно это была змея, готовая ужалить.
— Аня, положи телефон, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе слышалась угроза. — Мы дома разберемся.
— А мы и так дома, — ответила я. — И при гостях. Ты же сам хотел при гостях. Ты начал.
Свекровь снова вскочила, заслоняя сына собой, будто я собиралась в него чем-то кинуть.
— Да что ты к нему прицепилась! — закричала она. — Работает человек, устает, а ты тут с выписками! Ты бы лучше борщ варить научилась, а не в телефоне копаться!
— Мам, сядь, — подал голос Павел Иванович. Он не повышал тона, но в его голосе была такая тяжесть, что свекровь, удивленно обернувшись, все-таки опустилась на стул.
Катя отодвинула тарелку и подалась вперед, опираясь локтями о стол. На лице у нее был неподдельный интерес.
— Ну что, Дмитрий, — сказала она насмешливо. — Слабо? Три покупки. Всего три. Я, как юрист, могу заверить, что показания даются добровольно.
Дима бросил на нее злой взгляд, потом перевел его на меня. Я молчала, держа телефон экраном вверх, но не глядя в него. Я смотрела на мужа.
— Хорошо, — выдохнул он, пытаясь взять себя в руки. Он даже улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Хорошо. Если тебе так интересно. Кофеварка. Я купил кофеварку. Новую. Дорогую. С капучинатором.
Я кивнула, сделала вид, что проверяю в телефоне.
— Кофеварка, говоришь? А когда?
— На прошлой неделе.
— Дима, — я вздохнула. — На прошлой неделе мы были у моих родителей, помнишь? Двойняшки болели, мы сидели там пять дней. Ты вообще из дома не выходил, работал удаленно. Когда ты успел купить кофеварку?
Он замер. Свекровь дернулась, открыла рот, но Павел Иванович положил свою большую ладонь ей на руку, и она промолчала.
— Я... ну значит, не на прошлой, а две недели назад, — поправился Дима. — Я мог ошибиться.
— Ты не ошибся, — сказала я спокойно. — Потому что кофеварку, которую ты имеешь в виду, мы купили три года назад. На мои деньги. Я тогда только защитила диплом и получила премию на работе. Ты еще удивился, зачем нам такая дорогая. Помнишь?
Дима молчал. Игорь Сергеевич кашлянул, прикрывая рот салфеткой. В глазах у него плясали смешинки, но он держал лицо.
— Ладно, — сказал Дима, и голос его сорвался на хрип. — Страховка. Я оплатил страховку на машину. КАСКО. Дорогое.
— С какой карты? — спросила я.
— С моей, естественно.
— Дима, — я покачала головой. — У тебя на карте уже три месяца висит автоплатеж за страховку. Ты поставил его, когда оформлял машину, и забыл. Эти деньги списываются сами. Ты даже не знаешь, сколько это стоит. Скажи сумму.
Он открыл рот и закрыл. Посмотрел на мать. Свекровь сидела красная, как свекла, и теребила салфетку.
— Ну, — протянул Дима. — Там... около ста тысяч, наверное.
— Сорок две тысячи двести рублей, — сказала я. — И это копейки по сравнению с тем, сколько стоит сама машина, первый взнос за которую, как я уже говорила, переводила я. Дальше.
За столом стало совсем тихо. Даже Катя перестала улыбаться и смотрела на меня с каким-то новым выражением, словно видела впервые.
— Бензин! — выпалил Дима. — Я каждый день заправляю машину. Это тоже траты на семью. Я вас вожу.
— Ты возишь нас раз в неделю в магазин, — ответила я. — В остальное время ты ездишь на работу один. А бензин, кстати, тоже оплачивается с той карты, которую ты мне дал. Помнишь? Ты сказал: "Заправляй, когда надо". Я и заправляю. Своими руками. Ты вообще подходил к колонке в этом месяце?
Дима молчал. Он смотрел в тарелку, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Игорь Сергеевич поднял бокал, сделал глоток воды и поставил обратно. Жест был спокойный, даже равнодушный, но я заметила, как внимательно он переводит взгляд с Димы на меня и обратно.
— Может, хватит? — подал голос Павел Иванович. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то странное. Не злость, нет. Скорее усталость и понимание. — Аня, ты свое дело сказала. Все всё поняли.
— А что поняли? — вмешалась Катя. — Дядя Паша, а давайте проверим, все ли поняли? Вот вы лично что поняли?
Павел Иванович посмотрел на нее долгим взглядом, потом перевел глаза на сына.
— Я понял, что Дима погорячился с тостом, — сказал он медленно. — И что языком молоть не надо, если за слова ответить не можешь.
— Папа! — взвился Дима. — Ты на чьей стороне?
— Я на стороне правды, — ответил Павел Иванович и снова уставился в тарелку.
Свекровь не выдержала. Она вскочила, отшвырнув салфетку.
— Да что вы все на него накинулись! — закричала она. — Он мужик, он работает, он устает! А ты, — она ткнула в меня пальцем, — сидишь дома, детей нянчишь, и еще нос поднимаешь! Да без него ты бы по миру пошла со своими дипломами!
— Нина, сядь, — устало сказал Павел Иванович.
— Не сяду! — свекровь повернулась к Игорю Сергеевичу. — Вы посмотрите на нее! Она же его при вас позорит! А он ее содержит, одевает, обувает!
Игорь Сергеевич поднял бровь, но ничего не сказал. Он только перевел взгляд на меня, словно спрашивая разрешения. Я чуть кивнула.
— Нина Петровна, — сказала я мягко. — Вы правда думаете, что меня есть за что позорить? Давайте я вам покажу кое-что.
Я развернула телефон и положила его на стол экраном вверх, чтобы всем было видно.
— Вот выписка по карте Димы за последний месяц. Та самая карта, которую он дал мне на хозяйство. Но почему-то здесь есть траты, которые я не делала.
Я провела пальцем по экрану, останавливая на первой строчке.
— Пятого числа. Списание девятьсот девяносто девять рублей. Подписка на онлайн-кинотеатр. Интересно, какой? Я в этом кинотеатре ничего не смотрю, мне некогда. Детям я включаю мультики на другом ресурсе, бесплатном. Дима, ты что там смотришь? И главное, один, без меня?
Дима дернулся, словно его ударили. Свекровь замерла с открытым ртом.
— Это... это рабочие моменты, — выдавил он. — Я там фильмы смотрю для отдыха.
— Для отдыха с фильмами для взрослых? — уточнила я. — Потому что подписка именно на такой тариф. Там есть пометка в договоре. Я смотрела.
Катя хмыкнула. Игорь Сергеевич отвернулся к окну, пряча улыбку.
— Дальше, — продолжила я, листая. — Десятого числа. Магазин охотничьих и рыболовных принадлежностей. Сумма — двадцать три тысячи рублей. Дима, ты не рыбачишь. У тебя даже удочки нет. Или ты за этот месяц научился?
Дима молчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
— Я... я хотел попробовать, — прохрипел он. — С партнерами поехать на рыбалку. Для дела.
— Интересно, с какими? — встряла Катя. — Дим, ты вообще-то с нашими партнерами общаешься только в офисе. И никто из них рыбацкими историями не делился. Я знаю, я со всеми их юристами знакома.
Дима бросил на нее бешеный взгляд.
— Заткнись, Катя. Не лезь не в свое дело.
— А это уже становится моим делом, — спокойно ответила Катя. — Потому что моя сестра имеет право знать, куда уходят семейные деньги.
— И последнее, — сказала я, перелистывая еще раз. — Восемнадцатое число. Билеты на самолет. Сочи, туда и обратно. Два билета. Даты — как раз те самые, когда я с двойняшками была у родителей, потому что ты сказал, что у тебя срочная работа и ты не можешь сидеть с больными детьми. Помнишь? Ты еще говорил, что будешь ночевать в офисе, чтобы не заразиться.
За столом повисла такая тишина, что я слышала, как стучит мое собственное сердце.
Дима побелел. Совсем. Даже губы стали серыми. Свекровь смотрела на него с ужасом, и в этом ужасе я увидела то, чего не замечала раньше: она знала. Она знала про Сочи. Или догадывалась.
— Дим, — прошептала она. — Сынок... скажи что-нибудь.
Павел Иванович медленно поднялся из-за стола. Лицо у него стало каменным. Он посмотрел на сына, потом на меня, потом снова на сына.
— Это правда? — спросил он глухо.
Дима молчал. Он смотрел в одну точку перед собой, и я поняла, что он даже не ищет оправданий. Он просто не знает, что сказать.
Игорь Сергеевич аккуратно положил салфетку на стол и поднялся.
— Дмитрий, я, пожалуй, пойду, — сказал он ровным голосом. — Спасибо за ужин, Анна. Было очень... познавательно. Завтра обсудим наше сотрудничество. Или не обсудим. Я подумаю.
Он кивнул мне, Кате, Павлу Ивановичу, проигнорировал свекровь и вышел в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.
Дима проводил его взглядом, полным отчаяния. Потом медленно повернулся ко мне.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — спросил он тихо. — Ты сорвала мне сделку. Ты уничтожила меня перед партнером. Ты...
— Я? — перебила я. — Я уничтожила? Дима, это ты сейчас сидишь и не можешь объяснить, почему ты купил билеты в Сочи на двоих, когда твои дети болели, а жена ночами не спала. Это ты.
Свекровь вдруг заплакала. Всхлипывала громко, по-бабьи, утирая слезы салфеткой.
— Господи, позор-то какой, — причитала она. — При людях, при чужих людях... Сынок, что ж ты наделал...
Павел Иванович стоял у окна, спиной ко всем. Плечи у него были опущены, и в этой фигуре читалось столько усталости, что мне вдруг стало жаль его. Он не заслужил этого вечера.
Катя сидела тихо, но я видела, как горят ее глаза. Она была готова в любой момент вскочить и защитить меня, если понадобится.
Я смотрела на мужа. На человека, с которым прожила десять лет. Который клялся мне в любви, который держал на руках наших детей, когда они родились. И я не узнавала его. Передо мной сидел чужой, испуганный мужчина, который только что потерял всё: уважение гостей, доверие жены и, кажется, самого себя.
— Дима, — сказала я тихо. — Кто она?
Он поднял на меня глаза. В них было столько боли, что на секунду мне показалось, я ошиблась. Но он молчал.
— Я спросила: кто она? — повторила я громче.
— Никого нет, — прошептал он. — Я один летал. Просто отдохнуть. Я устал.
— Врешь, — сказала Катя. — Ты всегда врешь, когда смотришь влево.
Дима дернулся, но не ответил.
Свекровь вдруг перестала плакать и вскинула голову.
— А ты не смей! — закричала она на Катю. — Ты вообще чужая! Уйди отсюда! Это наша семья!
— Ваша семья только что развалилась у вас на глазах, — холодно ответила Катя. — И виноват в этом ваш сыночек. А вы его покрываете.
— Замолчите все! — рявкнул вдруг Павел Иванович.
Он повернулся от окна. Лицо у него было серое, глаза злые.
— Дима, собирай вещи. Поживешь пока у нас. Аня, прости нас. Мы пойдем.
— Папа! — вскрикнул Дима.
— Я сказал, собирай вещи, — отрезал Павел Иванович. — Или ты хочешь здесь ночевать после того, что сделал?
Дима встал, пошатнулся, оперся о стол. Посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела ненависть. Чистую, холодную ненависть.
— Ты этого хотела? — спросил он тихо. — Ты добилась. Я уйду. Но ты пожалеешь.
— Уже жалею, — ответила я. — Жалею, что молчала десять лет.
Он вышел из комнаты. Через минуту хлопнула дверь спальни. Свекровь заметалась, не зная, бежать за ним или остаться. Потом все-таки побежала.
Павел Иванович подошел ко мне. Остановился, глядя в пол. Потом поднял глаза.
— Аня, ты прости нас, старых дураков, — сказал он тихо. — Мы его такими вырастили. Думали, что мужчина — это громкие слова. А оно вон как вышло.
Он протянул руку и пожал мою ладонь. Рука у него была теплая и чуть дрожала.
— Ты держись, — добавил он. — Мы еще поговорим.
И вышел в прихожую, на ходу надевая пиджак.Катя подсела ко мне, обняла за плечи.
— Ну как ты? — спросила она шепотом.
— Не знаю, — ответила я. — Кажется, я только что разрушила свою семью.
— Нет, — твердо сказала Катя. — Ты разрушила ложь. А семья, если она была, устоит. А если не устоит — значит, не семья это была.
Я смотрела на стол, заставленный едой, которую я готовила с любовью. На скатерть, которую доставала для праздника. На остывающее мясо и недопитое вино.
Где-то хлопнула входная дверь. Они ушли.
Мы остались вдвоем с Катей в тишине, которую нарушало только тиканье старых часов.
Мы сидели в тишине, и тишина эта была тяжелой, как мокрое одеяло. Катя обнимала меня за плечи, но я почти не чувствовала ее рук. Все внутри словно заледенело. Я смотрела на стол, на недоеденное мясо, на опрокинутую солонку, которую никто не заметил, и думала о том, что жизнь только что разделилась на до и после.
— Пойдем на кухню, — сказала Катя тихо. — Посидим там. Не смотри ты на это.
Я позволила увести себя. На кухне горел теплый свет, на плите остывал чайник, который я ставила еще до прихода гостей. Катя усадила меня на табуретку, налила воды, сунула стакан в руки.
— Пей, — приказала она.
Я послушно сделала глоток. Вода была теплой и какой-то безвкусной.
— Ты как? — спросила Катя, садясь напротив.
Я пожала плечами. Слова не шли. В голове крутились картинки одна страшнее другой: лицо Димы, когда я зачитывала билеты, побелевшая свекровь, усталые глаза Павла Ивановича.
— Я не думала, что так выйдет, — наконец выдавила я. — Я просто хотела... Не знаю. Чтобы он замолчал. Чтобы перестал врать при всех.
— А он не просто врал, — жестко сказала Катя. — Он тебя унижал. При людях. При своем партнере. Ты правильно сделала.
— Правильно? — я подняла на нее глаза. — Кать, его партнер ушел. Сделка сорвана. Дима ушел к маме. Что тут правильного?
— То, что ты перестала быть тряпкой, — отрезала Катя. — То, что ты показала ему и всем им, что ты не пустое место. Аня, сколько можно? Я сколько раз тебе говорила: не давай ему садиться на голову. А ты всё терпела.
— Я не терпела, — тихо ответила я. — Я любила.
Катя фыркнула, но промолчала. Встала, включила чайник, достала из шкафа две кружки. Я смотрела на ее спину, на то, как резко она двигается, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. То ли обида на нее, то ли злость на себя.
— Ты не понимаешь, — сказала я. — У тебя нет детей. Ты не знаешь, каково это — сидеть дома, когда твоя профессия умирает, когда ты теряешь навыки, когда ты зависишь от каждой копейки. Я боялась.
Катя резко обернулась.
— Чего ты боялась? Что он тебя выгонит? Так он и выгнал бы, рано или поздно. С такими-то замашками.
— Я боялась остаться ни с чем, — призналась я. — Квартира моя, но прописаны все. Дети маленькие. Если бы мы развелись, начались бы суды, дележка, он бы требовал свое. А у меня работы нет. Вернее, была, но я ушла, когда двойняшки родились. Ты помнишь, какие они были тяжелые? Я сутками не спала.
Катя подошла, села рядом, взяла меня за руку.
— Ань, я помню. Я всё помню. Но ты не сидела сложа руки. Ты работала. Ты вязала на заказ, помнишь? Ты сайты делала по ночам. Ты бухгалтерию его вела.
— Это не работа, — покачала головой я. — Это так, подработки.
— Это работа, — твердо сказала Катя. — И она приносила деньги. Ты сама сказала при всех, что переводила ему двести тысяч на машину. Откуда они?
— С сайта. Я делала интернет-магазин для одной фирмы. Три месяца работы.
— И сколько ты еще таких магазинов сделала?
Я задумалась. За последние два года — четыре. Плюс вязаные вещи на заказ, плюс консультации для знакомых. Деньги небольшие, но они были. Я просто не считала их серьезными, потому что Дима постоянно твердил, что мои заработки — это так, на булавки.
— Кать, к чему ты клонишь?
— К тому, что ты не никто, — ответила она. — Ты дизайнер с опытом. Ты бухгалтер-самоучка, но ведешь отчетность лучше любого профи. Ты умеешь договариваться с людьми. Ты нашла Диме этого Игоря Сергеевича. Сама. По своим старым связям. Ты понимаешь, что это значит?
Я молчала.
— Это значит, что ты давно уже не домохозяйка, — сказала Катя. — Ты — теневой директор его фирмы. Без тебя бы он ничего не стоил. А он тебя при всех унизил.
Чайник закипел и щелкнул, отключаясь. Катя встала, заварила чай, поставила передо мной кружку. Пар поднимался к лицу, и от этого тепла мне вдруг стало легче.
— Я помню папу, — вдруг сказала я.
Катя замерла с чайником в руке.
— Какого папу? — переспросила она тихо.
— Нашего. Ты была маленькая, когда он ушел, ты не помнишь. А я помню.
Я смотрела в кружку и видела не чай, а те далекие годы. Мама, вечно уставшая, вечно в долгах. Отец, который приходил поздно, пахнущий чужими духами, и каждый раз говорил одно и то же: "Я вас содержу, я пашу как лошадь, а вы только деньги тратите". А мама молчала. Она боялась его потерять. А он все равно ушел. И оставил нас с долгами за квартиру, с разбитыми надеждами и с чувством, что мы никто.
— Я поклялась себе, что никогда не буду такой, как мама, — сказала я. — Что у меня будет своя жизнь, своя работа, свои деньги. А в итоге...
— В итоге ты вышла замуж за такого же, — закончила Катя. — Только он хитрее. Он не ушел, он просто сел тебе на шею и свесил ножки.
Я закрыла глаза. В ушах стоял голос Димы: "Я содержу семью". И мамин голос из детства: "Отец нас содержит, не смей ему перечить". Круг замкнулся.
— А знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Я ведь видела это. Я понимала, что он врет. Но я думала: ну пусть, главное, чтобы дети росли в семье. Чтобы у них был отец.
— А он им отец? — резко спросила Катя. — Он с ними сидит? Он в школу ходит? Он знает, у кого аллергия на апельсины, а кто боится темноты?
Я покачала головой.
— Он даже не знает, как зовут их учительницу, — прошептала я.
Катя села напротив, взяла мои руки в свои.
— Ань, послушай меня. Ты не мама. Ты другая. Ты работала, ты не сидела сложа руки. Ты просто попала в ловушку, в которую попадают многие. Но из нее можно выйти.
— Как? — спросила я. — Он же не отдаст мне детей просто так. Он будет судиться. У него деньги, у него связи.
— У него ничего нет, — усмехнулась Катя. — У него есть фирма, которая держится на тебе и на знакомых, которых нашла ты. У него есть долги, о которых ты, возможно, не знаешь. У него есть мама, которая ему всю жизнь подтирала сопли. А у тебя есть я. И есть голова на плечах.
Она помолчала, потом добавила:
— И есть кое-что еще. Ты сегодня при всех показала, кто ты. Ты не боялась. Ты стояла и говорила правду. Это дорогого стоит.
Я вспомнила, как дрожали руки, когда я доставала телефон. Как колотилось сердце. Но я не отступила.
— Думаешь, он вернется? — спросила я.
— Конечно, вернется, — хмыкнула Катя. — Куда он денется. Мамка его долго не выдержит, она сама тебя терпеть не может, но сыночка с чемоданом ей не надо. Он приползет. Вопрос в том, что ты ему скажешь.
Я молчала. В голове было пусто. Я не знала, что я скажу. Я не знала, хочу ли я, чтобы он возвращался.
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросила я.
— О чем?
— О свекрови. О Нине Петровне. Ты видела ее лицо, когда я про билеты сказала?
Катя кивнула.
— Она знала, — сказала я. — Она не удивилась. Она испугалась, что я узнала, но не тому, что он летал. Она знала.
— Думаешь, она покрывает его измены?
— Думаю, она покрывает всё, — ответила я. — Она всегда его покрывала. С детства. Он у нее один, любимый, ненаглядный. Он никогда ни в чем не виноват. Это все вокруг плохие: жены, начальники, партнеры. А он хороший.
— Классика, — вздохнула Катя. — Такие матери делают из сыновей инфантильных эгоистов. А потом удивляются, почему их невестки сбегают.
Я усмехнулась. Впервые за вечер.
— Невестки не сбегают, — сказала я. — Их выгоняют. Или они сами уходят, когда сил больше нет.
— А у тебя есть силы?
Я посмотрела на Катю. На ее решительное лицо, на глаза, в которых горел тот самый огонь, который помогал ей выигрывать самые сложные дела в суде.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но, кажется, сегодня я их нашла. Где-то на дне.
Катя улыбнулась.
— Это уже хорошо. Это уже начало.
Мы сидели на кухне, пили чай, и тишина была уже не тяжелой, а спокойной. Где-то в комнате тикали часы, за окном проехала машина, где-то лаяла собака. Обычный вечер. Только жизнь стала другой.
— А помнишь, как мы в детстве боялись темноты? — вдруг спросила Катя.
— Помню. Ты залезала ко мне в кровать, и мы вместе дрожали.
— А потом мама приходила и говорила: "Никого нет, спите". И мы засыпали.
— Потому что верили маме, — сказала я.
— А сейчас мы выросли, и мамы рядом нет, — тихо сказала Катя. — И темноты приходится не бояться самой.
Я кивнула. Она была права. Пришло время самой справляться со своими страхами.
В прихожей вдруг что-то звякнуло. Мы обе вздрогнули, переглянулись. Звук шел от входной двери.
— Кто там? — шепотом спросила Катя.
Я встала, чувствуя, как сердце снова уходит в пятки. Медленно пошла в прихожую. Подошла к двери, посмотрела в глазок.
На лестничной клетке, привалившись плечом к стене, стоял Павел Иванович. Свекор. Он курил, хотя я никогда не видела его с сигаретой, и смотрел в пол. Рядом с ним на полу лежал небольшой пакет.
Я открыла дверь.
— Павел Иванович? — позвала я тихо.
Он поднял голову. Глаза у него были красные, усталые.
— Аня, — сказал он хрипло. — Прости, что беспокою. Не спится.
— Заходите, — я отступила в сторону.
Он замялся, потом шагнул через порог. Поднял пакет, протянул мне.
— Вот. Ты это... Прости нас, старых дураков. Я там деньги собрал. Немного. Может, пригодятся.
Я заглянула в пакет. Там, перетянутые резинкой, лежали пачки купюр. Тысяч сто, не меньше.
— Что это? — спросила я.
— Пенсия моя. Заначка. Нина не знает. Я копил на рыбалку, на мечту. А сейчас думаю: какая рыбалка, когда такое творится.
Он прошел в комнату, остановился посередине, оглядывая разгромленный стол.
— Ты прости нас, Аня, — повторил он. — Мы его такими вырастили. Думали, что мужчина — это громкие слова. А оно вон как вышло. Он ведь не со зла, он по глупости. Но легче от этого не легче, да?
Я молчала, держа пакет в руках. Катя вышла из кухни, встала за моей спиной.
— Дядя Паша, — сказала она мягко. — Вы не виноваты. Садитесь, чай попейте.
Павел Иванович покачал головой.
— Нет, Катюш, спасибо. Я пойду. Нина там плачет, мечется. Надо идти. А вы это... Держитесь. Аня, ты не думай плохо. Мы всё решим.
Он повернулся и пошел к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Я ведь знал, — сказал он тихо. — Про Сочи. Я видел билеты. Молчал. Думал, само рассосется. Дурак старый.
Дверь за ним закрылась. Мы с Катей стояли в прихожей, и я смотрела на пакет с деньгами в своих руках. Потом подняла глаза на сестру.
— Что это было? — спросила я.
— Это, Аня, называется совесть, — ответила Катя. — У кого-то она еще осталась.
Я прошла в комнату, села на диван. Пакет положила рядом. Катя присела на подлокотник.
— Что будешь делать? — спросила она.
Я посмотрела на стол, на остывшую еду, на смятую скатерть. Потом перевела взгляд на часы. Половина двенадцатого.
— Завтра, — сказала я. — Завтра буду думать. Сегодня сил нет.
Катя кивнула.
— Я останусь, — сказала она. — Посплю на диване. Если что — рядом.
Я благодарно сжала ее руку. Мы пошли убирать со стола. Молча, не говоря ни слова. И в этой молчаливой работе было что-то успокаивающее. Тарелки звенели, вилки падали в раковину, вода шумела. Жизнь продолжалась.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как тихо посапывает Катя на диване в гостиной. В голове крутились мысли, одна другой страшнее. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и боли, теплился маленький огонек. Огонек злости. Или свободы. Я еще не понимала, что это. Но он грел.
Я проснулась от того, что затекло плечо. Открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где я. Потом вспомнила всё. Скандал, крики, уход Димы, приход Павла Ивановича с деньгами. Села на кровати, посмотрела на часы. Восемь утра. За окном серое небо, моросит дождь.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Я прислушалась: где-то в гостиной посапывала Катя. Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Поставила чайник, села на табуретку и уставилась в одну точку. Голова гудела, как после тяжелой болезни.
Через полчаса пришла Катя, взлохмаченная, в моей старой футболке.
— Ты чего не спишь? — спросила она зевая. — В такую рань.
— Не могу, — ответила я. — В голове каша.
Катя села напротив, взяла мою кружку, отпила чай.
— Думаешь о нем?
— О ком? О Диме? Нет. О детях. Их сегодня надо забирать от мамы. Что я им скажу? Где папа?
— Правду, — жестко сказала Катя. — В их возрасте уже можно. Скажешь, что папа временно поживет у бабушки, потому что взрослым нужно подумать.
— Они же маленькие еще.
— Им по семь лет, Аня. Они всё понимают. И потом, лучше правда, чем потом разбираться с их фантазиями.
Я кивнула. Она была права, как всегда.
В прихожей зазвонил домофон. Мы переглянулись.
— Кто это в такую рань? — насторожилась Катя.
Я пошла открывать. Нажала кнопку, в динамике раздался голос Димы:
— Аня, открой. Нам поговорить надо.
Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Катя подошла сзади, положила руку на плечо.
— Не открывай, — сказала она тихо. — Пусть остынет.
— Он не уйдет, — ответила я. — Он будет стоять и звонить, пока соседи не вызовут полицию.
Я нажала кнопку, открывая дверь подъезда. Через минуту в дверь позвонили. Я открыла.
На пороге стоял Дима. Один. Без вещей, без чемодана. Просто вчерашняя рубашка, мятая, без галстука. Под глазами темные круги, щетина. Он выглядел уставшим и каким-то потерянным.
— Можно? — спросил он тихо.
Я отступила, пропуская. Он вошел, увидел Катю, скривился.
— Ты здесь?
— Здесь, — спокойно ответила Катя. — Сестру поддерживаю. Тебя это не касается.
Дима прошел в гостиную. Я пошла за ним. Катя осталась в прихожей, но дверь не закрыла — наверное, чтобы слышать.
В гостиной стоял вчерашний стол. Мы так и не убрали всё до конца. Грязные тарелки, недопитые бокалы, засохшая еда. Дима посмотрел на этот разгром, и лицо у него дернулось.
— Аня, я пришел извиниться, — сказал он, глядя в пол. — Я вчера наговорил лишнего. Прости.
Я молчала. Смотрела на него и чувствовала не боль, не злость, а странную пустоту. Словно внутри выключили свет.
— Ты слышишь меня? — поднял он глаза. — Я прошу прощения.
— За что именно? — спросила я спокойно.
— За всё. За тост, за слова при гостьях. Я не должен был так говорить.
— А билеты в Сочи? — спросила я. — За них ты тоже извиняешься? Или за подписку на взрослое кино? Или за спиннинг за двадцать три тысячи?
Дима дернулся, как от удара.
— Аня, это всё не то, что ты думаешь. Билеты я купил для себя. Хотел отдохнуть один. Я устал. А подписка... ну глупость, мужики иногда смотрят. Это ничего не значит.
— Для кого ничего? — спросила я. — Для меня это значит. Это значит, что ты врал мне каждый день. Что ты говорил одно, а делал другое. Что ты при людях называл себя кормильцем, а сам даже бензин не мог заправить.
Дима шагнул ко мне, хотел взять за руку, я отдернула.
— Не трогай меня.
— Аня, ну что ты в самом деле? — в голосе появились знакомые нотки раздражения. — Подумаешь, сказал лишнего. Все мужики хвастаются. Ты бы промолчала, и всё бы обошлось. А ты при всех, при партнере...
— То есть ты сейчас меня обвиняешь? — я не верила своим ушам.
— Я не обвиняю. Я говорю: зачем было скандал устраивать? Мы бы дома поговорили.
— Дома? — я усмехнулась. — Дима, мы с тобой дома не разговариваем уже года три. Ты приходишь, ешь, ложишься спать или сидишь в телефоне. Когда мы последний раз говорили по душам? Я не помню.
Он промолчал. Отошел к окну, встал спиной.
— Ладно, — сказал он глухо. — Я виноват. Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты ушел, — ответила я. — Пока. Мне нужно подумать.
Он резко обернулся.
— То есть ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Твоего? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Дима, эта квартира моя. Бабушкина. Ты здесь прописан, но это моя квартира.
— А я тебя содержал все эти годы! — повысил он голос. — Я платил за коммуналку, за еду, за твои тряпки!
— Ты платил за коммуналку с карты, которую я тебе дала? — спросила я. — Или за еду, которую я покупала? Дима, давай не будем. Я устала.
Из прихожей донесся голос Кати:
— Дим, может, правда уйдешь? Не видишь, человеку плохо?
— Заткнись, Катя! — рявкнул он. — Не лезь!
— Не смей на нее кричать, — сказала я тихо, но так, что он сразу замолчал. — В моем доме не смей кричать на мою сестру.
Дима посмотрел на меня с удивлением. Наверное, впервые видел меня такой.
В прихожей снова зазвонил домофон. Мы все замерли. Я пошла открывать. На этот раз в динамике был Игорь Сергеевич.
— Анна, извините за ранний визит. Мне нужно с вами поговорить. Это срочно.
Я открыла. Через минуту он вошел в квартиру, увидел Диму, Катю, меня, и ничуть не удивился.
— Доброе утро, — сказал он спокойно. — Простите, что без приглашения. Дмитрий, хорошо, что вы тоже здесь. Разговор будет общий.
— Игорь Сергеевич, — начал Дима, пытаясь изобразить деловую улыбку. — Вчера вышло недоразумение. Давайте встретимся в офисе, обсудим.
— Нет, — перебил Игорь Сергеевич. — Давайте обсудим сейчас. Здесь. При Анне.
Он прошел в гостиную, сел на диван, закинул ногу на ногу. Дима заметался, не зная, куда деться. Я стояла в дверях. Катя притулилась на подлокотнике кресла.
— Дмитрий, у меня к вам вопрос, — начал Игорь Сергеевич. — Вы настаивали на смене юрлица нашей общей фирмы. Помните? Вы говорили, что хотите переоформить долю на родственника для оптимизации. Я тогда не придал значения, подписал бумаги. А вчера, после ужина, я кое-что проверил.
Дима побледнел. Я видела, как побелели его костяшки на руках.
— И что вы проверили? — спросил он сдавленно.
— Я выяснил, что родственник, на которого вы переписываете долю — это ваша мать, — спокойно сказал Игорь Сергеевич. — И что одновременно с этим вы начали процедуру переоформления квартиры, в которой живете с Анной. Тоже на мать. Я прав?
В комнате повисла тишина. Я смотрела на Диму, и мир словно остановился. Квартира. Моя квартира. Он хотел переписать мою квартиру на свекровь.
— Это неправда, — прошептал Дима. — Это ложь.
— У меня есть документы, — Игорь Сергеевич достал из портфеля папку. — Вот заявление. Вот доверенность. Вот подпись вашей матери. Хотите посмотреть?
Дима шагнул к нему, выхватил папку, пролистал. Лицо его стало серым.
— Откуда? — спросил он хрипло. — Откуда у вас это?
— У меня хорошие юристы, — ответил Игорь Сергеевич. — И я не люблю, когда меня пытаются обмануть. Вы, Дмитрий, хотели вывести активы перед тем, как развестись с женой. Я прав? И заодно прихватить ее квартиру.
Я почувствовала, как Катя сзади сжала мое плечо. В голове звенело. Десять лет. Десять лет с этим человеком. Я родила ему детей. Я ночами сидела над его отчетами. Я нашла ему партнера. А он в это время...
— Аня, — Дима повернулся ко мне. — Аня, это не то, что ты думаешь. Это мама предложила. Для сохранности. Чтобы в случае чего имущество не делили. Я не хотел тебя обидеть.
— Не хотел обидеть? — я засмеялась. Смех вышел страшным, чужим. — Ты хотел оставить меня на улице с двумя детьми. И говоришь, что не хотел обидеть?
— Это мама! — закричал он. — Это она всё придумала! Я просто согласился!
— Ты просто согласился, — повторила я. — Ты просто согласился украсть у меня квартиру. Ты просто согласился летать в Сочи, пока дети болеют. Ты просто согласился врать каждый день. А теперь говоришь, что это мама?
Из прихожей донесся шум. Я обернулась. В дверях стояла свекровь. Нина Петровна. Она влетела в комнату, красная, запыхавшаяся, с сумкой в руках.
— Димка! — закричала она. — Ты здесь? Я вся извелась! Ты ушел и не позвонил!
Увидела Игоря Сергеевича, меня, Катю, и остановилась как вкопанная.
— А вы что здесь делаете? — спросила она, глядя на Игоря Сергеевича.
— Обсуждаем ваши семейные дела, Нина Петровна, — спокойно ответил он. — В частности, вопрос переоформления квартиры на вас.
Свекровь побледнела. Сумка выпала из рук.
— Я... я не знаю, о чем вы, — залепетала она.
— Мама, молчи! — рявкнул Дима.
— Поздно молчать, — сказала я. — Я всё слышала. Вы хотели забрать мою квартиру. Мою. Бабушкину. Вы хотели оставить моих детей на улице.
— Аня, дочка, — свекровь вдруг переключилась на ласковый тон. — Ты не так поняла. Это мы для сохранности. Вдруг у вас разлад, а так имущество цело будет. Мы же не враги.
— Вы хуже врагов, — ответила я. — Вы предатели.
Дима шагнул ко мне, схватил за руку.
— Аня, послушай. Давай поговорим спокойно. Мы всё решим. Я отзову бумаги. Я всё верну. Только не при людях.
Я выдернула руку.
— Не при людях? — переспросила я. — А вчера при людях можно было меня унижать? А сегодня при людях нельзя правду говорить?
Я повернулась к Игорю Сергеевичу.
— Спасибо вам. За честность.
Он кивнул.
— Анна, если вам понадобится помощь, обращайтесь. У меня хорошие юристы. И работа для вас найдется. Вы производите впечатление умной женщины.
Дима зарычал, рванул к нему, но я встала между ними.
— Не смей, — сказала я тихо. — Только тронь его, я вызову полицию. У меня есть свидетели.
Катя встала рядом.
— Я позвоню, — сказала она, доставая телефон.
Дима отступил. Свекровь запричитала:
— Господи, позор-то какой! При чужих людях! Сынок, пойдем отсюда, пойдем!
— Да, Дима, — сказала я. — Иди. Тебе здесь больше не место.
Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Дети мои. Я их через суд заберу. Ты никто, без работы, без денег. А у меня адвокаты.
— У тебя ничего нет, — ответила я спокойно. — И детей я тебе не отдам. Никогда.
Катя шагнула вперед.
— Дмитрий, если вы продолжите угрожать, я лично прослежу, чтобы ваши махинации с имуществом стали достоянием не только вашего партнера, но и следственных органов. У нас есть доказательства.
Дима замер. Свекровь тянула его за рукав.
— Пойдем, сынок, пойдем. Здесь не люди, здесь звери.
Они вышли в прихожую. Я пошла за ними, чтобы закрыть дверь. На пороге Дима обернулся.
— Это не конец, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Это начало.
И закрыла дверь.
Я стояла в прихожей, прислонившись спиной к холодной двери, и дрожала. Катя подошла, обняла.
— Ты молодец, — сказала она. — Ты справилась.
Игорь Сергеевич вышел из гостиной, остановился на пороге.
— Анна, простите, что ворвался. Но я не мог молчать. Это было бы нечестно.
— Спасибо, — повторила я. — Вы спасли мне жизнь. Почти.
— Я сделал то, что должен был, — ответил он. — И мое предложение насчет работы серьезно. Подумайте. Вы намного талантливее, чем думаете.
Он ушел. Мы с Катей остались одни. Я прошла в комнату, села на диван и вдруг расплакалась. Впервые за эти сутки. Катя села рядом, обняла, гладила по голове, как в детстве.
— Плачь, — шептала она. — Плачь, легче будет.
Я плакала и сквозь слезы слышала, как тикают часы. И в этом тиканье мне слышалось: "Свобода. Свобода. Свобода".
Утро наступило слишком быстро. Я не помнила, как уснула. Кажется, просто отключилась на диване, прямо в одежде. Проснулась от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. Открыла глаза — надо мной стояла Катя с чашкой кофе.
— Вставай, соня, — сказала она тихо. — Девять утра. Надо ехать за детьми.
Я села, потерла лицо ладонями. Голова гудела, глаза опухли от слез. Вчерашний день казался страшным сном.
— Кофе, — Катя сунула мне кружку. — Пей. И надо решать, что делать дальше.
Я сделала глоток. Кофе был горячий и крепкий, такой, как я люблю.
— Что решать? — спросила я.
— Всё, — ответила Катя. — Жить как раньше уже не получится. Дима, скорее всего, вернется за вещами. Надо понять, пускаешь ты его или нет.
Я молчала. Вчера я была уверена, что не пущу. А сегодня... Сегодня внутри была пустота. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только усталость.
— Я не знаю, — призналась я. — Голова не варит.
— Тогда не думай сейчас, — Катя села рядом. — Сначала дети, потом все остальное. Заберем Пашку и Алиску, а там видно будет.
Я кивнула. Допила кофе, пошла в душ. Горячая вода немного привела в чувство. Я смотрела на свое лицо в зеркале и не узнавала его. Глаза стали другими. Взрослее, что ли. Или старше.
Через час мы с Катей вышли из дома. Перед выходом я проверила телефон. Ни одного сообщения от Димы. Только пропущенный звонок от мамы и эсэмэска: "Детей заберешь? Они скучают". Я набрала маму, сказала, что приедем к обеду.
В машине Катя вела, а я смотрела в окно на серый город, на мокрые улицы, на людей, спешащих по своим делам. И думала о том, что у каждого из этих людей своя жизнь, свои проблемы. И мои проблемы для них — просто картинка за окном.
Мама встретила нас на пороге своей маленькой квартиры. Она сразу все поняла. Увидела мое лицо и даже ничего не спросила. Просто обняла и прижала к себе, как в детстве.
— Проходите, — сказала она тихо. — Дети завтракают.
Паша и Алиска сидели на кухне и ели манную кашу. Увидели меня, заулыбались, замахали ложками.
— Мама! Мама приехала! — закричали они хором.
Я обняла их, расцеловала в теплые щеки, и на глаза снова навернулись слезы. Только теперь другие. От облегчения, что они здесь, что они живы и здоровы, что они у меня есть.
— Бабушка сказала, что папа уехал в командировку, — сообщила Алиса, вытирая рот салфеткой. — А куда?
Я посмотрела на маму. Она чуть заметно покачала головой: не при детях.
— Да, в командировку, — ответила я спокойно. — Ненадолго. Поживем пока без папы.
Паша нахмурился, но ничего не сказал. Он у меня молчун, весь в свекра, в Павла Ивановича. Все переживает внутри.
Мы собрали вещи, попрощались с мамой. На прощание она отвела меня в сторону.
— Аня, если что — я рядом. Деньги есть? Может, надо?
— Не надо, мам, — я обняла ее. — Справлюсь.
— Ты сильная, — сказала она. — Я знаю. Но если что — звони.
По дороге домой дети щебетали без умолку, рассказывали про бабушку, про то, как кормили голубей, как ходили в парк. Я слушала и улыбалась. Катя вела машину молча, только иногда поглядывала на меня в зеркало.
Дома нас ждал сюрприз. У подъезда стояла старая машина Павла Ивановича. А на скамейке, под козырьком, сидел он сам. В старой куртке, с непокрытой головой, под дождем.
— Ой, дедушка! — закричали дети и побежали к нему.
Павел Иванович встал, распахнул руки, обнял их обоих. Потом поднял глаза на меня. В них была такая тоска, что у меня сжалось сердце.
— Аня, — сказал он. — Можно поговорить?
Я кивнула. Катя забрала детей, увела их в подъезд. А мы с Павлом Ивановичем остались стоять под дождем.
— Ты не думай, я ненадолго, — начал он. — Просто не мог не прийти. Вчерашнее... это все на моей совести.
— Павел Иванович, вы не виноваты, — сказала я.
— Виноват, — перебил он. — Знал и молчал. Про Сочи знал. Про бумаги эти... про квартиру. Нина с Димкой при мне обсуждали. Я думал, не мое дело. Мужик в доме — он должен добывать, а остальное — бабьи разборки. Дурак.
Он достал пачку сигарет, потом спохватился, убрал.
— Можно я детям помогу? — спросил вдруг. — Не деньгами, нет. Деньги ты не возьмешь, я знаю. Но если надо что по дому, по хозяйству — я всегда. Я же ничего не умею, кроме как руками работать. Но руки еще есть.
Я смотрела на него и видела не свекра, а старого, усталого мужика, который всю жизнь прожил не так. Который растил сына, а вырастил... не пойми кого.
— Спасибо, — сказала я. — Правда, спасибо. Заходите, если захотите. Дети будут рады.
Он кивнул, развернулся и пошел к машине. Шел медленно, чуть сгорбившись, и мне вдруг стало его до слез жалко.
В квартире Катя уже кормила детей обедом. Я прошла в спальню, села на кровать и вдруг поняла, что смертельно устала. Не физически — внутри. Так, словно год прожила за эти сутки.
Зазвонил телефон. Дима.
Я сбросила. Он позвонил снова. Я снова сбросила. Пришло сообщение: "Я приду за вещами. Не выгоняй, пожалуйста. Просто заберу и уйду".
Я ответила: "Приходи через час. Детей не пугай".
Час пролетел незаметно. Я собрала детей в их комнате, включила мультики, попросила Катю побыть с ними. Сама села в гостиной и стала ждать.
Дима пришел ровно через час. Без звонка, просто открыл дверь своим ключом. Увидел меня, отвел глаза.
— Я быстро, — сказал он. — Только вещи.
Я кивнула. Он прошел в спальню, открыл шкаф, начал кидать в сумку рубашки, брюки. Я стояла в дверях и смотрела. Десять лет. Десять лет общей жизни. А сейчас он собирает вещи, как после гостиницы.
— Аня, — сказал он, не оборачиваясь. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. Мама настояла на квартире. Я дурак, согласился. Но я не хотел тебя обидеть.
— Ты не обидел, — ответила я спокойно. — Ты предал. Это хуже.
Он замер, потом продолжил складывать.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я. — Будет суд, наверное. Развод. Дети останутся со мной.
— Я не отдам детей, — глухо сказал он.
— Отдашь, — ответила я. — Потому что у меня есть доказательства твоих махинаций с квартирой. И потому что ты сам ушел. И потому что ты врал. Суд это не любит.
Дима резко обернулся. В глазах у него была злость, смешанная с отчаянием.
— Ты монстр, — сказал он. — Ты все спланировала. Ты специально спровоцировала меня при гостях.
— Я? — я усмехнулась. — Дима, это ты начал. Ты встал и сказал, что содержишь семью. Ты. Не я. Я просто попросила доказательств. Ты их не нашел.
Он молчал. Застегнул сумку, поднял на меня глаза.
— Я люблю детей, — сказал он тихо.
— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я не буду запрещать тебе их видеть. Если ты захочешь. Но жить здесь ты больше не будешь.
Он кивнул, взял сумку и пошел к выходу. В прихожей остановился.
— Ключи оставить?
— Оставь.
Он положил ключи на тумбочку и вышел. Дверь закрылась мягко, почти без звука.
Я стояла в прихожей и слушала тишину. Где-то в комнате шумели мультики, дети смеялись. Катя вышла, посмотрела на меня.
— Ушел? — спросила она.
— Ушел.
— Ты как?
— Нормально, — ответила я. — Странно, но нормально.
Катя обняла меня, и мы так стояли несколько минут. Потом она отстранилась.
— Мне пора, — сказала она. — Работа. Но я позвоню вечером. Ты справишься?
— Справлюсь, — ответила я.
Катя ушла. Я прошла в гостиную, села на диван. Рядом прибежали дети, забрались с ногами, прижались.
— Мама, а папа правда уехал? — спросила Алиса.
— Правда, — ответила я. — Но он будет приходить. Вы будете с ним видеться.
— А ты будешь с нами? — спросил Паша.
— Всегда, — ответила я. — Я всегда буду с вами.
Вечер опустился на город тихо и незаметно. Я уложила детей, почитала им сказку, поцеловала на ночь. Потом вернулась в гостиную и вдруг поняла, что не знаю, чем себя занять. Десять лет я жила по расписанию: муж, дети, дом. А теперь расписания не было.
Я подошла к столу. На нем все еще лежала та самая скатерть, смятая, в пятнах от вина. Я взялась за угол и резко дернула. Тарелки, бокалы, приборы — все полетело на пол со страшным грохотом.
Я стояла и смотрела на осколки. Потом медленно собрала скатерть в комок, отнесла на кухню и бросила в мусорное ведро. Парадная, хрустящая, белоснежная — больше не нужна.
В шкафу, на самой верхней полке, лежала старая скатерть. Бабушкина. Выцветшая, в мелкий цветочек, кое-где заштопанная. Я достала ее, разложила на столе. Провела рукой по шершавой ткани и вдруг почувствовала тепло. Словно бабушка рядом стоит и гладит по голове.
Я села за стол, положила голову на руки и закрыла глаза. В голове было пусто и спокойно. Впервые за много лет.
Телефон пискнул. Я открыла глаза, взяла в руки. Сообщение от незнакомого номера: "Анна, это Игорь Сергеевич. Завтра в десять жду вас в офисе. Адрес в контактах. Обсудим работу. Приходите, не пожалеете".
Я перечитала сообщение два раза. Потом открыла телефонную книгу, нашла фото Димы и нажала "удалить". Экран мигнул и погас. На заставке остались только дети — Пашка и Алиска, смеющиеся, счастливые.
Я встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, внизу горели фонари, кто-то спешил по делам. Обычный вечер. Только жизнь теперь будет другой.
Я не знала, что ждет меня завтра. Будет ли суд, отдаст ли Дима детей, получится ли работа. Но я знала одно: я больше никогда не позволю себя унижать. Никогда не буду молчать, когда надо говорить. Никогда не стану той Аней, которая была вчера.
Я обвела взглядом комнату. Старый паркет, высокие потолки, бабушкины часы на стене. Все то же самое. И все другое.
В детской завозился Паша, что-то пробормотал во сне. Я прислушалась. Тишина. Только часы тикают: тик-так, тик-так.
Я улыбнулась и пошла спать. Завтра будет новый день.