В рамках нашей бесконечной одиссеи по миру звука и визуала мы сегодня препарируем совершенно особенный феномен. Буквально на днях нас покинул Слава Цукерман — дожив до почтенных 86 лет, он ушел тихо, оставив после себя крошечную, но убийственно концентрированную фильмографию. Пара-тройка полнометражных картин, горстка документалок, немного короткого метра и два музыкальных клипа. Но знаете, в этом есть какая-то высшая ирония: его наследие — это не километры скучной кинопленки, а точечные удары неоновым электрошокером.
Давайте начистоту: если вы не видели Жидкое небо (Liquid Sky), вам стоит немедленно сдать свой воображаемый бейджик синефила. Этот фильм — самая дикая, пульсирующая кислотными венами квинтэссенция 80-х. Нью-йоркская богема, которая буквально питается эндорфинами, инопланетяне размером с суповую тарелку и мода, от которой слезятся глаза. А помните Энн Карлайл, сыгравшую там сразу две главные роли — и мужскую, и женскую? Задолго до того, как гендерная флюидность стала мейнстримом, Цукерман устроил на экране такой карнавал идентичностей, словно Дэвид Боуи и Энди Уорхол решили вместе открыть подпольный клуб на Марсе. Впрочем, этот праздник жизни не так уж безоблачен — после каждого прихода (неважно, химического или сексуального) неизбежно наступает тяжелое, свинцовое похмелье.
Примерно в ту же эпоху, когда Жидкое небо (Liquid Sky) рвало шаблоны, наш эмигрантский гений снимает клип для Найла Роджерса — Давай выйдем сегодня вечером (Lets Go Out Tonight). Да-да, того самого Роджерса из Chic, гитарного виртуоза, который умудрился пережить смерть диско, побороть агрессивный рак и сделать из Мадонны суперзвезду. Их совместная работа выглядит так же искусственно и ярко, как и главный хит Цукермана. Режиссер лепит идентичность своих героев, как дешевый пластилин: в ход идут марионетки и двойники, а люди эволюционируют, зеркаля друг друга. Кому-то эта очаровательная эксплуатация японской поп-культуры покажется милым оммажем, а современные борцы за новую мораль наверняка бы разнесли клип за «культурную апроприацию». Но мы-то с вами понимаем — это чистый, наглый поп-арт .
Ближе к финалу карьеры, в картине Перестройка (Perestroika), Цукерман исследует уже другую бесприютность — каково это, быть русско-американским евреем, застрявшим между двумя мирами. И здесь он снова возвращается к своей любви — дешевому зеленому экрану и цифровой «грязи». Этот же эстетический хулиганизм перекочевал и в его последнюю работу — клип для Cold Cave на трек Черные сапоги (Black Boots). Забудьте о реализме, его тут никогда не ночевало! Намеренно плоская картинка, отказ от глубины кадра — Слава упивается творческой свободой, которую дает копеечный хромакей.
Знаете, мне это чертовски напоминает позднего Нобухико Обаяси. Того самого безумного японца, снявшего Дом (Hausu) (где демонический кот поедал школьниц), который в своих поздних шедеврах вроде Цветочная корзина (Hanagatami) и Лабиринт кино (Labyrinth of Cinema) тоже использовал сюрреализм зеленого экрана для создания дистанции между зрителем и реальностью.
В Черные сапоги (Black Boots) все еще пульсирует тот самый квир-вайб из восьмидесятых, но уже с ноткой ретро-ностальгии. Да, местами Слава повторялся, играясь с цветами тепловизора, словно ребенок с новой лазерной указкой. Но его визионерская наглость неоспорима. Его фильмография до обидного мала, но ее влияние — это радиация, которая фонит в поп-культуре до сих пор ✨.