«Верочка, золотая моя, сделай всё по высшему разряду, как ты умеешь», – хитро улыбался Никита, его глаза, подернутые мутной дымкой, таили коварство. – «Ты же понимаешь, эти люди – не просто гости. Они – мой билет в иное измерение, ключ к вершинам, которые мне по плечу».
Никита, словно буря, ворвался в детскую, оставляя за собой след из прилипшей грязи, и с тихим щелчком притворил за собой дверь. Но чужие голоса уже плескались в прихожей, как непрошеные волны.
Я выглянула из-за двери, словно любопытная ласточка из гнезда. В прихожей, словно статуи, раздевались трое: один – гладкий, как бильярдный шар, другой – с пышными усами, что напоминали драконьи крылья, и третий, самый юный, – будто безымянный герой из сказки, без каких-либо примет, кроме той, что он был юн.
«Какой уровень, Никита? Мишке – тридцать восемь…» – я попыталась вклиниться в его планы, но мой голос утонул в гуле прибытия. Один из гостей, словно корабль, бросающий якорь, уже миновал меня и рухнул на диван с блаженством человека, обретшего свой вечный Эдем.
«Хозяюшка, а что у нас с закуской? Голод – зверь, что требует жертвы!» – промурлыкал второй, тот, что был помоложе, его слова звучали как вызов.
Совсем недавно я капала Мишке в нос спасительные капли, чтобы отвлечь его от вирусного дракона, а Сонька, моя маленькая пчелка-труженица, корпела над тайнами «Окружающего мира».
«Никита!» – я поймала его за рукав, как неосторожную птицу, в коридоре. – «Ты с ума сошел? Мишка – больной принц, Сонька – не сделала домашнее задание, я – в шелковом плену халата, а дом – это джунгли, полные хаоса! А ты – принц, приведший целую свиту, которую нужно кормить и развлекать!»
«Вера, моя дорогая», – муж посмотрел на меня, как мудрый наставник на непослушного ученика, – «Эти люди – ключи от моего замка успеха. Они решат вопрос с контрактом. Понимаешь? Всего два часа. Всего лишь маленькое «потерпи», как глоток горького лекарства».
«Потерпи»… это слово – будто змея, искушающая меня, преследовало меня на протяжении всей нашей совместной одиссеи. «Потерпи, пока я росту, как дерево, тянущееся к солнцу». «Потерпи, пока мы погасим долг, этот темный туман, что окутал нас». «Потерпи, мама приедет всего на месяц, как яркая комета, пролетающая мимо». «Потерпи, потерпи, потерпи…» – эхо этих слов звучало в моей душе, как заунывная мелодия, без конца и края.
Я вернулась в обшарпанную гостиную. Лысый, словно вылезший из заезженного ситкома, уже орудовал пультом, вычеркивая каналы из эфира. Третий гость, застывший в девяностых, с усами-антеннами, сканировал наши выцветшие семейные альбомы на стене, издавая при этом булькающие звуки — не то одобрения, не то насмешки.
— Верочка, вы что, всегда в таком параде гостей принимаете? — молодой, точно с обложки журнала «Кройка и шитье», метнул в меня перст «судьи». Его взгляд, острый, как осколок стекла, скользнул по моему халату, который, казалось, пережил уже не одну стирку и многое повидал.
— Я не гостей принимаю, — огрызнулась я, словно раненая птица, — я умирающего ребенка в сон укутываю.
— Ой, да ладно тебе кипятить! — лысый, смахнув мои заботы рукой, словно пылинку с пиджака, продолжал: — У детей вечно какая-то катавасия. Температура — фитюлька. Вот у моего как-то…
Я не стала слушать эту симфонию преувеличений. Кухня встретила меня звенящей пустотой холодильника. А там, словно издеваясь, притаились: сыр, застывший по краям, как воск в старой свече, три помидора – один уже сник, потеряв товарный вид, и банка оливковых слезинок, оставленных мамой с прошлой весны, эти вечные обитатели моего забытья.
Хлеб, покорно крошившийся под ножом, осыпал пол, словно осколки разбитого праздника. И в этот момент мысль, острая, как тот самый нож, пронзила меня: «Вот так и жизнь крошится, мелкой, незаметной пылью, пока однажды ночью, босой, не наступишь на нее, проснувшись».
— Верунь, а нет ли чего покрепче, чтоб забвение пришло? — крик лысого, внезапный, как петарда, прорвался из гостиной.
Никита, мой муж, извлек из бара бутылку виски, словно артефакт из прошлого – relic, купленный три года назад, в отпуск, символ нашего общего, теперь уже далекого, счастья. Я принесла гостям тарелку с нарезкой, жалкое подобие банкетного стола. Молодой, бросив взгляд, сморщился, словно ему предложили глоток яда:
— Это всё? Мы, знаете ли, привыкли к другому калибру застолий.
— Простите, — прошептала я, словно молитву, — чем богаты, тем и рады. Не знала, что вы будете. Муж не удосужился предупредить.
— А это, Верочка, и есть диплом настоящей хозяйки, — прозвучал голос лысого, словно приговор, — быть готовой ко всему.
— Мама! — из детской, словно утренний колокольчик, прозвал мой мир Соня. — Миша весь горит!
Я бросилась к нему, этот маленький костер, к которому теперь стремилась вся моя жизнь. Лоб, еще влажный, казался холодным, но щеки пылали малиновым, адским огнем. Градусник показал 39.2 — этот чертов индикатор моей беспомощности.
Жаропонижающее, словно горькое лекарство, сын глотал с трудом, каждая капля – испытание. Ненависть к сиропам, даже к самым сладким, читалась в каждой его гримасе. Я уложила его, подложив подушку, как спасательный круг, и гладила его влажные, горячие волосы.
А из гостиной доносился вихрь хохота и звон бокалов, словно рокот приближающейся бури. Кто-то, словно в экстазе, изрыгал анекдот про тещу, и смех их, дикий, безудержный, был похож на ржание табуна загнанных коней.
— Никита! — мой голос, выйдя в коридор, прозвучал как выстрел. — У Мишки температура под сорок. Мне нужен врач. Или скорая. Твои гости должны уйти.
Муж взглянул на меня, словно на назойливую муху, заслонившую ему солнечный свет.
— Вера, душа моя, не устраивай драму. Дай жаропонижающее. Они уйдут, рассеются, как утренний туман.
— И когда же этот туман развеется? — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает гнев.
— Когда здесь стихнет ваш сериал, — отрезал он, словно скальпелем.
— Ваш «сериал» — это, поди, байки про тещу, которые и тараканов сводят с ума? — прошипела я, не в силах сдержать ядовитой желчи.
Присутствующий лысый, словно гриб-поганка, выскочивший из-под пня, услышал и разразился хохотом:
— Никитец, дружище, а у тебя жена — огонь! Я таких люблю. Неукротимых!
В животе у меня взметнулась стая разъяренных ос. Захотелось вышвырнуть этого болвана из квартиры, да и остальных, вместе с мужем, в придачу.
— Господа, — произнесла я, выходя в центр гостиной, словно актриса на сцену, — милостью нашей дорогой мочи, прошу вас покинуть наш дом. У меня ребенок, его лихорадка сжигает, как пламя, и мне нужен врач, а не ваш праздный балаган.
— Верочка, — молодой петушок, развалившись в кресле, закинул ногу на ногу, словно на трон. — Какой ты колючий ежик! Расслабься. Присоединяйся к нам.
— Я вам не Верочка, — огрызнулась я, чувствуя, как мои слова жалят, как крапива. — Я — Вера Андреевна.
— Ух ты! — впервые за этот вечер подал голос усатый, словно черт из табакерки. — Официально, как в прокуратуре.
Никита, словно хищник, схватил меня за локоть и потащил на кухню, где воздух был гуще и тяжелее.
— Ты что устроила? Ты хоть понимаешь, что из-за твоих истерик я могу провалить сделку? Это наше будущее, Вера! Светлое, как солнце, наше будущее!
— Мое будущее — это мои дети! — взревела я, словно раненая волчица. — А ты травишь их остатки сил, развлекая в моей гостиной пьяных мужиков!
— В твоей?! — его лицо исказилось в ухмылке, словно у сытого кота.
— Да, Никита. В моей. В квартире, которую с такой любовью заработали мои родители.
Он хотел что-то возразить, но слова застряли в горле, словно кость. Я вышла из кухни, словно из ада, и направилась в спальню, где нашла спасение у телефона. Набрала Петровича. Наш сосед снизу, бывший служитель дорог, ныне — хозяин эвакуатора, который словно дракон, пожирающий неправильно припаркованные машины.
— Иван Петрович, это Вера из двадцать седьмой, — произнесла я, чувствуя, как к горлу подступает облегчение. — У нас во дворе, словно пробка в бутылке, стоит машина поперек проезда. Черный внедорожник. Ребенку скорую надо вызвать, а эта крепость загородила дорогу. Возьметесь, а? Да, прямо сейчас.
Спустя четверть часа пронзительный визг сигнализации разорвал тишину. Лысый вскочил.
— Это моя! Что происходит?
Он метнулся к окну, затем к двери, за ним, словно призраки, поднялись остальные. Никита, последний, бросил на меня взгляд, в котором читалось горькое узнавание, будто он вдруг угадал, чьих это рук дело.
Я наглухо заперла дверь на два замка и цепочку. Вскоре за ней раздался голос Никиты — сначала требовательный, потом преисполненный растерянности:
— Вера, открой! Ты с ума сошла! Вера!
Молчание. Я прошла в детскую. Мишка дышал ровнее, лихорадка спадала. Лоб под моей ладонью уже не пылал. Сонька, забывшись, уснула, уткнувшись носом в тетрадь прямо за письменным столом.
Сквозь дверь донесся всплеск ругани. Это были уже не слова Никиты, а отрывистые выкрики его, с позволения сказать, «партнеров». Затем за дверью все смолкло.
И тут я услышала, как хлопнула дверь подъезда. Опустившись на пол рядом с детской кроваткой, я провела так всю ночь. На рассвете я позвала маму. Она отвела Соньку в школу, и по дороге та беспрестанно спрашивала, почему папа не позавтракал с ними. Пришлось соврать, что папа уехал рано на работу.
Тем временем я вызвала Мишке врача. Педиатр успокоила: обычный сезонный вирус, ничего серьезного, главное — покой.
А потом я отправилась в юридическую консультацию на Садовой. Каждый день, идя с работы, я проходила мимо нее и думала: «Ведь сюда кто-то обращается». Слава богу, у меня-то все было хорошо, у меня же — семья! Смешно. Как же хрупко оказалось всё. Но ни разу я не усомнилась, ни разу не пожалела о своем решении.
Заявление о разводе я подала в пятницу. Ровно через неделю после визита дорогих гостей. Нас развели. Никита даже не пытался меня удержать.