— Алло? Это квартира Николая Сергеевича? — раздался в трубке голос, дрожащий от паники, будто за стенами её жилища действительно разливалось море или полыхал пожар.
— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Николай Сергеевич здесь живет. А кто вы?
— Я снимаю у него квартиру! — почти крикнула женщина в ответ.
Я на мгновение опешила, пытаясь уложить в голове её слова. Первой мыслью было, что она ошиблась номером. Мало ли в городе Николаев Сергеевичей, всякое случается.
Но дело в том, что никакой снимаемой квартиры у Николая Сергеевича, моего дорогого мужа, быть просто не могло. Я знала это наверняка, ведь я сама подобрала его, можно сказать, с обочины жизни. Он был уличным бродячим музыкантом, в своих единственных приличных брюках и с гитарой под мышкой.
— Вы, должно быть, ошиблись, — вежливо сказала я.
— Ничего я не ошиблась! — голос женщины сорвался на крик. — Зовите Николая Сергеевича! Мы уже третий месяц снимаем! Я сто раз звонила по этому номеру! И на мобильный звонила – трубку не берет! У нас стиральная машинка сломалась, вода хлещет!
А Коля в это время, как всегда, сидел в ванной, погруженный в свои мысли, с телефоном в руках. Я всегда думала, что он изучает статьи про рыбалку или, может быть, смотрит футбол.
Но теперь мне кажется, он там прятался от меня, чтобы свести свою тайную бухгалтерию.
— Простите, — обратилась я к женщине. — Сколько вы платите за квартиру?
Она назвала сумму, и у меня выпали глаза. Это была ровно моя зарплата, та самая, что я получала в поликлинике, где двадцать лет выписывала направления на анализы и утешала старушек, уверяя, что их внуки не умрут от насморка.
Я положила трубку. Подошла к двери ванной и постучала робко, будто в кабинет к самому начальству.
— Коля, — позвала я, — выйди, пожалуйста.
Он вышел в моем махровом халате, том самом, что я подарила себе на день рождения три года назад. Но муж его присвоил, не желая покупать себе такой же, считая это расточительством. Ведь можно было взять мой. Благо, размерчик подвал.
А еще он любил втискивать свои сорок первые ноги в мои тридцать восьмые тапочки, стаптывая задники.
— Что? — спросил муж, взглянув на меня снизу вверх, ведь он был на полголовы ниже.
Эта его снисходительная манера всегда казалась мне трогательной. Хотелось опекать, защищать, но сейчас мне было не до сантиментов.
— Тебе звонили арендаторы, — сказала я. — У них сломалась стиральная машинка.
Лицо Николая исказилось. Такого выражения я раньше у мужа не видела: смесь злости, растерянности и безмерного облегчения, словно человек, долго несший неподъемный чемодан, наконец его уронил. Случайно. И стало легче.
— Это не твое дело, — огрызнулся он. — Вообще не твое.
«Не мое», — выдохнула я, чувствуя, как внутри нарастает обида. «Конечно, не мое. Твоя квартира, твои деньги. Но почему я впервые об этом слышу? Почему ты всегда притворялся неимущим, когда на самом деле у тебя есть вполне приличная квартира? Ведь ты берешь за нее столько же, сколько я зарабатываю за месяц работы в поликлинике. И куда, в конце концов, уходят эти деньги? Это последние жильцы живут несколько месяцев, но до них наверняка были и другие! Ты куда-то их тратишь, а я тем временем тяну нас обоих. Сама же, между прочим, пять лет хожу в протертом до дыр пальто».
Я прошла в коридор, сняла с вешалки это злосчастное пальто. Когда-то оно было неплохим, драповым, синим, с перламутровыми, как капельки росы, пуговицами. Я пришивала их сама, потому что оригинальные отлетели еще в первую зиму.
Я показала ему изнанку, там, под мышками, ткань протерлась до тончайших белых нитей основы. Я заштопала аккуратно, но было видно — это штопка, это позор, это нищета.
«И что?» — пожал плечами муж. «Нормальное пальто. Там же никто не видит. Снаружи-то дырок нет».
«Нормальное?!» — возмутилась я, чувствуя, как краснеют щеки. «Конечно! Ждать, пока оно разорвется снаружи? Ты пять лет рассказывал мне, что на случайных заработках получаешь копейки. Я каждый день слышу, что тебе еле хватает, что кризис, что работы нет. А это все — вранье!»
«Почему вранье?» — снова пожал плечами муж, спокойно, будто не чувствуя вины. «Мне и правда еле хватает!»
«На что?» — прошипела я, готовая взорваться от злости. «На что тебе хватает?»
Николай ответил с такой обидой, будто я отбирала у него последнее: «На себя! На кафе, на концерты! Я тоже человек, мне тоже хочется жить!»
Мой взгляд остановился на нем, и до меня медленно, как рассвет, начало доходить осознание. Я вспоминала его отъезды на заработки, в страны ближние и дальние. Возвращения — загорелого, с ворохом дешевых, бренных сувениров: глиняных свистулек, вышитых платков и прочей мелочи, не стоящей и гроша.
А я? Я радовалась, называла его кормильцем. Он взахлеб рассказывал о тяготах работы, о мешках с цементом, что таскал, а я, наивная, жалела его, поила бульоном, разминала его уставшую спину.
— Скажи мне правду, ты путешествовал? — тихо спросила я. — Или просто ездил отдыхать на мои деньги, пока я выписывала справки твоим ровесникам о хроническом гастрите?
Николай молчал, его лицо заливали красные пятна. Он сгорбился, будто пытаясь стать еще ниже, еще ничтожнее.
— Собирай вещи, — бросила я.
— Что? — муж не сразу расслышал.
— Собирай свои вещи, — повторила я. — Хотя постой, какие у тебя вещи? Здесь нет ничего твоего. Халат — мой. Тапочки — мои. Гитару я тебе подарила, потому что старую ты разбил. Часы на день рождения — тоже мой подарок. Даже нижнее белье, Коля, я покупала. Ведь ты говорил, что у тебя нет денег!
Он попятился, и я увидела в его глазах страх. Он боялся меня, и это было смешно до слез. Пять лет я кормила его, одевала, жалела. А теперь он дрожал, как нашкодивший кот, чувствуя за собой вину.
«Наташка…» — промямлил он, голос его был едва слышен. — «Ну, давай поговорим…»
«Выметайся», — прошептала я, и тишина, казалось, сжалась вокруг нас. Затем, словно резкий выдох, я распахнула входную дверь настежь.
«Вот так, прямо так?» — Николай застыл на пороге, облаченный в мой халат, ноги его утонули в домашних тапочках. В глазах плескалась растерянность, смешанная с какой-то жалкой мольбой.
«Только переоденься», — спокойно ответила я. — «И одежду оставь».
«Мне что, голым уходить, ведь здесь всё твоё?» — бросил он с вызовом, пытаясь вернуть себе хоть долю достоинства.
«Ну почему голым?» — в усмешке мелькнула горечь. — «Поищи на дальних полках в кладовке. Там, где-то среди пыли, завалялась твоя старая рубашка и джинсы. Из той, холостяцкой жизни».
Он проворчал, но подчинился, отправившись на поиски. Одевался прямо в коридоре, под моим ледяным взглядом, натягивая единственные джинсы и единственную рубашку. Всё остальное – свитера, куртки, даже ботинки – было куплено мной, на мои деньги. И я, принципиально, не собиралась спонсировать лжеца.
Когда Николай ушёл, оставив после себя лишь пустоту, я в тот же вечер, словно завершая последний акт пьесы, сфотографировала гитару, часы, кожаный ремень и ту мелочь, что когда-то дарила ему на праздники. Готовые к продаже, они легли на сайт объявлений. Затем я нашла картонную коробку из-под обуви, фломастером вывела на ней «на пальто» и поставила на подоконник, как напоминание о том, что всё имеет свою цену.
Гитара нашлась через два дня. Часы — через неделю. Ремень ушел за сущие копейки, но я, словно коллекционер, бережно сложила эти гроши в коробку, каждую бумажку, каждую монетку.
На развод я явилась в новом пальто. Коля, увидев меня, съёжился, словно отравленный, и скривился от едкого презрения.
— Ты меркантильная, — выплюнул он.
— Да, — без тени смущения ответила я, и от этого Николай скривился ещё пуще. — Невыносимо. Это ты, Коля, лепил меня такой пять лет. Ты сам вырастил во мне эту жажду.
Он ещё что-то бормотал про скупость, про черствость, про мою вечную неспособность понять его. А я не слушала. Взирая на его обиженное, жалкое лицо, я думала лишь об одном: ради этого человека я пять лет грызла себя, отказывая себе во всём.