Все началось с того, что маленькая Варя потеряла свой красный мячик.
Мячик укатился за узорчатую чугунную ограду старого кладбища. Местные называли его «Спящим». Там не хоронили уже лет пятьдесят, но калитки на всякий случай держали запертыми.
Варя, которой было всего шесть, пролезла под калиткой, поцарапав коленку о ржавый прут. Мячик лежал на усыпанной хвоей дорожке, прямо возле покосившегося чугунного креста.
До сего момента маленькой девочки не случалось бывать на кладбище. Сравнивать было не с чем. Однако, Варе показалось, что всё в этом месте выглядело брошенным и унылым. Ограды покосились и проржавели настолько, что походили не на ограждения, а на остовы сгнивших клеток, из которых все, кому положено, давно разбежались.
Ветви старых елей свешивались до самой земли, чёрные, голые снизу и лишь с редкой хвоей на самых макушках. Они стояли плотным кольцом по краям, и от этого кладбище напоминало глубокую яму или колодец, куда свет просачивается с трудом, сквозь частокол мёртвых иголок.
Надгробия съехали набок, некоторые и вовсе упали лицом вниз, в сырую землю, будто им было стыдно смотреть на то, во что всё превратилось. Имена на камнях стёрлись — то ли от времени, то ли от дождей, то ли просто потому, что никому не нужно было их помнить. Только кое-где ещё угадывались буквы, и от этого становилось ещё горше: человек когда-то был, его хоронили, плакали, ставили памятник, а теперь даже имени не прочесть.
В воздухе висела сырость. Она проникала под одежду, забиралась в рукава, оседала на коже липкой холодной плёнкой. Пахло гнилыми листьями, мокрым деревом и той особенной, кладбищенской землёй — тяжёлой, глинистой, которая прилипает к лопате и не хочет отпускать то, что в неё закопали.
Но самыми старыми были детские могилки в дальнем углу, под развесистыми елями. Ели росли здесь давно, их корни вздыбили землю, и маленькие холмики съехали набок, будто кто-то пытался выбраться наружу, но не смог. На некоторых ещё угадывались игрушки — оловянный солдатик, рассыпавшийся в прах, фарфоровая кукла с пустыми глазницами, пара погремушек.
И тут Варя заметила их. На могильном холмике, там, где земля была чуть влажнее, кто-то разложил конфеты. Они лежали ровным кругом, словно их разложила аккуратная рука.
Это были не обычные магазинные сладости. Фантики показались Варе старинными, пожелтевшими от времени. Шуршали они не весело, как целлофан, а глухо, как пергамент. На одном была нарисована девочка в старомодном платье, на другом — лошадка, запряженная в телегу.
Конфеты пахли странно — не шоколадом и не мятой. Они пахли сырой землей, ладаном и чем-то сладковато-гнилостным, как перезревшие фрукты, забытые в темном погребе.
Варя не знала, что по старым деревенским поверьям, если покойнику было при жизни очень горько, родственники клали на могилу сладкое. Чтобы усопший «не тосковал». А если конфеты никто не забирал, значит, мертвец всё ещё ждал угощения.
Но Варя была маленькой и проголодалась. Она взяла одну. Конфета оказалась твердой, как леденец. Вкус у нее был приторный и одновременно холодный, будто она лежала в холодильнике сто лет. Варя съела конфету, спрятав пустой, пахнущий плесенью фантик в карман, и ушла домой с мячиком.
На следующий день Варя отправилась в садик. Воспитательница сразу заметила, что девочка, прежде улыбчивая весёлое, стала очень тихой. Варя сидела в углу и не играла с куклами. Она просто смотрела в окно на дорогу, ведущую к кладбищу. А на завтрак, когда давали манную кашу, Варя брезгливо отодвинула тарелку.
— Не хочу, — прошептала она. — Я хочу конфетку, ту, вчерашнюю. Гостинчик...
К вечеру того же дня девочкина мама, Наташа, нашла в кармане дочкиной куртки фантик. Старый, шершавый, с выцветшей картинкой. Она хотела его выбросить, но вдруг замерла. На обороте фантика, там, где обычно пишут состав, было что-то напечатано. Но не привычными буквами, а церковнославянской вязью, которую Наташа с трудом разобрала: «Упокой, Господи, душу усопшего раба... младенца...».
Дальше шло имя, но оно было стерто временем.
Ночью Наташа проснулась от странного звука. На кухне кто-то возился. Она вышла и увидела Варю. Девочка стояла босиком на холодном полу и открывала кухонный шкаф. Она искала сахар.
— Ты чего, зайка? — спросила мать дрожащим голосом.
Варя обернулась. В темноте ее глаза казались черными, без зрачков. Губы девочки были перепачканы чем-то темным и липким.
— Там, на дорожке, еще много, — тихо сказала Варя, глядя сквозь мать. — Они ждут. Они говорят: «Ваааря... принеси еще... мы хотим сладенького...». Они не сердятся, что я взяла без спросу. Они зовут в гости.
Наташа просидела без сна до утра, глядя на дочь. Девочка дремала, но её лицо в лунном свете казалось пугающе спокойным. И чуть заметно, в такт неслышной музыке, шевелились ее губы, будто она жевала.
Утром Варя исчезла.
Дверь была заперта изнутри. Окно на втором этаже закрыто. Но на кухонном столе лежала горка фантиков. Старых, землистых фантиков, которых Наташа никогда не покупала. И стояла сахарница, доверху наполненная... нет, не сахаром. Мелким, серым песком. Песком с кладбища.
А на полу, от детской кроватки до самой двери, тянулась цепочка мокрых следов. Следы вели из комнаты... но не обратно. Другие следы вели в комнату. Их было много. Целая процессия невидимых гостей, которые пришли за своей конфетой.
На кладбище «Спящее» в тот день насчитали ровно дюжину свежеразрытых могил. Тех самых, старых, детских, где покоились маленькие дети, умершие задолго до того, как Варя появилась на свет. Все они были пусты.
С тех пор в городе появилась новая страшилка для непослушных детей. Не ходи на старое кладбище. Не бери конфеты с могил. И никогда, никогда не открывай дверь, если поздно ночью за окном раздается тихий, шуршащий шепот и просьба, сказанная голосом, похожим на твой собственный:
— Открой... Мы пришли за сладеньким... Мы хотим играть...
Эта история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика