Если бы кто-нибудь сказал Светлане год назад, что она намеренно подменит баночку крема, она бы рассмеялась. Она вообще была человеком мирным, неконфликтным, из тех, кто предпочитает промолчать и уйти в другую комнату, лишь бы не затевать скандала. Но у каждого терпения есть предел. И у Светланиного он тоже был — просто Наташка очень долго и старательно к нему подбиралась.
Косметика для Светланы была не просто набором флаконов на полке. Это было её личное маленькое удовольствие, выстраданное и заслуженное. Она работала бухгалтером в небольшой оптовой фирме, вставала в половину седьмого, ехала через весь город в переполненном метро, разбиралась в чужих накладных и счетах-фактурах, и к пятнице добиралась до дивана в полностью выжатом состоянии. Она не ходила в рестораны, не покупала новые платья по первому капризу, не меняла телефон каждый год. Но крем — хороший, французский, в тяжёлой матовой баночке с золотистой крышкой — она себе позволяла.
Это был ритуал. Вечером, после душа, она садилась перед зеркалом, открывала баночку — уже сам этот запах, чуть цветочный, чуть пудровый, действовал как глоток свежего воздуха — и наносила крем небольшими круговыми движениями. Экономно. Аккуратно. Баночки ей хватало надолго, потому что она никогда не брала больше, чем нужно.
Наташка всё это портила.
Сестра была младше на четыре года, замужем, с ребёнком, и почему-то искренне убеждена, что всё, что принадлежит старшей сестре, принадлежит и ей тоже — по праву родства, ещё со времен детства, по праву какой-то ей одной понятной логики. Она заходила к Светлане в гости и первым делом направлялась в ванную. Там она пользовалась лаком для волос («ну, чуть-чуть»), намазывалась кремом («ты же не жадная»), подкрашивалась тушью («я совсем немного»). А пробники духов, которые Светлане иногда вкладывали в пакет при покупке — крошечные стеклянные флакончики, которые она берегла для путешествий, — Наташка выгребала из косметички со словами «тебе же не нужно столько».
Светлана говорила. Сначала мягко.
— Наташ, ну зачем ты берёшь без спроса?
— Да ладно, сестра, не жмись.
Потом чуть тверже.
— Наташа, этот крем дорогой, я его экономлю.
— Ой, подумаешь, я же немного.
Потом совсем прямо.
— Наташа, не бери мою косметику.
— Ты что, серьёзно? Из-за какого-то крема?
И каждый раз разговор упирался в одно и то же: Наташка делала большие удивлённые глаза, как будто Светлана предъявляла ей какую-то несусветную претензию — ну подумаешь, крем, ну подумаешь, тушь, родная сестра же, не чужой человек. После этого она ещё минут десять могла обижаться — именно она, как пострадавшая сторона, — а потом всё забывалось до следующего раза.
Светлана терпела. Убирала косметику подальше — Наташка находила. Прятала пробники в другой ящик — Наташка заглядывала и туда. Это была какая-то бесконечная и безнадёжная игра, в которой одна сторона устанавливала границы, а другая их просто не замечала — не из злого умысла, а из полного непонимания, зачем они вообще нужны.
Всё изменилось в одну субботу в конце осени.
Наташка позвонила утром, сказала, что заедет «на минутку», и появилась в начале второго с пакетом мандаринов и разговорчивым настроением. Светлана как раз убирала квартиру — ходила с тряпкой по комнатам, слушала подкаст в наушнике — и была совершенно не против короткого визита.
— Слушай, — сказала Наташка, усаживаясь на кухне и немедленно начиная чистить мандарин, — у тебя же скоро день рождения?
— Через две недели.
— Надо отметить нормально! Давай в кафе? То, на Садовой, помнишь, мы там были на Новый год? Там так вкусно кормят.
Светлана знала это кафе. Там действительно было вкусно — и соответственно дорого. Она также прекрасно знала, что Наташка обожала ходить на чужие праздники. Сама она праздновала дни рождения скромно — чай дома, торт из магазина, «всё равно никто не оценит». Но на чужие именины шла с удовольствием, заказывала щедро, пила хорошее вино и к концу вечера непременно говорила: «Как здорово, надо чаще встречаться!»
— Подумаю, — сказала Светлана.
— Ну что тут думать, — отмахнулась Наташка. — Позовёшь маму, тётю Валю, меня с Серёжей. Хорошо посидим.
Пока Светлана обдумывала, насколько ей хочется оплачивать хороший вечер для Наташки с Серёжей в кафе на Садовой, сестра уже встала из-за стола. В руке у неё обнаружился маленький пластиковый контейнер — из тех, что продаются в отделах для путешественников: плоский, прозрачный, размером с портсигар.
— Я на минутку, — бросила Наташка и пошла в сторону ванной.
Светлана почуяла что-то неладное секунды через три. Поставила тряпку. Пошла следом.
В ванной Наташка стояла перед полкой с косметикой. Заветная баночка — тяжёлая, матовая, почти полная — была открыта. Наташка держала в руке маленькую косметическую лопаточку и методично перекладывала крем в свой контейнер.
— Наташа. — Голос у Светланы получился очень тихим.
— А, ты здесь? — Наташка даже не смутилась. — Я немножко возьму, ладно? У меня кончается.
— Ты. Берёшь. Мой крем. Лопаточкой.
— Ну да. Удобно же. — Наташка зачерпнула ещё раз.
— Это дорогой крем.
— Светка, ну хватит уже про дорогой крем. — Наташка закрыла свой контейнер и убрала в сумку — она, выходит, специально взяла с собой инструмент. — Тебе что, жалко для сестры? Вот честно, жалко?
— Дело не в том, что жалко.
— А в чём тогда? Тебе хватает, ты экономишь, баночка стоит полная. Мне нужно — я взяла чуть-чуть. Нормальная история.
Светлана смотрела на сестру и чувствовала, как внутри что-то медленно и окончательно переворачивается. Не злость даже — скорее ясность. Холодная и очень спокойная.
— Ладно, — сказала она.
— Ну вот, другое дело. — Наташка улыбнулась, убрала контейнер в сумку и вернулась на кухню допивать чай.
А Светлана осталась стоять в ванной, смотрела на открытую баночку и думала.
Пора проучить сестру.
Мысль оказалась неожиданно спокойной. Никакого злорадства, никакой мстительности — просто тихое и твёрдое понимание, что слова не работают, обиды не работают, просьбы не работают. Наташка понимала только опыт. Что ж. Пусть получит опыт.
В тот же вечер Светлана зашла в аптеку и купила крем для депиляции. Потом дома достала пустую баночку — точно такую же, как та, любимая, она хотела сначала выкинуть, но потом подумала, что пригодиться для хранения каких-нибудь мелочей. Аккуратно наполнила баночку кремом для депиляции. Поставила на полку — на то же самое место, где всегда стоял крем.
Настоящий крем убрала в ящик под раковиной, за стопку полотенец.
Потом перечитала состав на тубе с депиляционным кремом и убедилась: на кожу лица наносить не рекомендуется. Раздражение, покраснение, в чувствительных зонах — реакция может быть сильной.
Она поставила баночку на полку.
И стала ждать.
День рождения она всё же решила отметить. Позвала маму, тётю Валю, Наташку с Серёжей — как та и предлагала. Кафе на Садовой, столик на шестерых, заказала заранее. Мама испекла пирог и собиралась принести с собой.
Накануне вечером Наташка позвонила:
— Свет, я завтра с утра заеду, хорошо? Мне причёску надо сделать, и вообще — соберёмся вместе, как раньше. Ты не против?
— Приезжай, — сказала Светлана.
Она не спала долго. Не потому что мучилась совестью — нет. Просто лежала в темноте и думала: а вдруг не подействует? Вдруг Наташка как раз сегодня не полезет к ней на полку? Вдруг возьмёт что-то другое?
Но она знала сестру. Наташка была предсказуема, как метроном.
Наташка приехала в половине двенадцатого — нарядная, с новой сумкой, в хорошем настроении. Поцеловала Светлану в щёку, вручила открытку и коробку конфет («маленький подарок, основной потом»), прошла на кухню, поставила чайник.
— Я только умоюсь и подкрашусь немного, — сказала она, — а потом поедем?
— Конечно, — сказала Светлана.
Она сидела в комнате. Слышала, как в ванной льётся вода. Как открывается шкафчик. Как Наташка что-то переставляет на полке.
Потом тишина.
Потом — шипящий звук. Что-то среднее между вдохом и возгласом.
Потом — крик.
Наташка выбежала из ванной с красным лицом и мокрым полотенцем в руках. Она тёрла щёки, тёрла лоб, тёрла — Светлана сначала не поняла что, а потом увидела: там, где у Наташки были брови, теперь была ровная розовая кожа.
— Света! Света, что это такое! — Наташка была уже не просто красная — она была пунцовая, голос срывался. — Что ты положила в баночку?!
Светлана встала. Подошла. Посмотрела на сестру с искренним, почти театральным удивлением.
— В какую баночку?
— В свою! В крем твой! Я намазала лицо, и у меня — у меня брови! — Наташка снова потёрла лоб, как будто надеялась, что брови вернутся от трения.
— Наташ, — сказала Светлана очень спокойно, — ты взяла крем с моей полки без спроса.
— Да это же всегда там стоит!
— Я переложила туда крем для депиляции. Для удобства. Мне так удобнее хранить.
— Для удобства?! — Наташка смотрела на неё круглыми глазами. — Ты с ума сошла?! Это же надо было предупредить!
— Надо было спросить, — сказала Светлана. — Прежде чем брать чужое — надо спрашивать. Я тебе об этом говорила. Несколько раз.
Наташка открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты специально, — сказала она тихо.
— Я переложила крем для собственного удобства, — повторила Светлана ровным голосом. — А ты взяла без спроса. Это твоё решение, Наташа, не моё.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Наташка — с мокрым полотенцем, с красным лицом, с ровной розовой полосой там, где были брови. Светлана — спокойно, почти ласково.
— Я на тебя обиделась, — сказала наконец Наташка.
— Хорошо, — ответила Светлана.
То, что произошло дальше, удивило Светлану по-настоящему.
Она была уверена: Наташка развернётся и уедет домой. Обидится, хлопнет дверью, позвонит маме и расскажет, какая Светка злая и что она сделала с её бровями. Праздник будет испорчен, мама расстроится, начнётся семейный разбор полётов.
Но Наташка вместо этого вернулась в ванную.
Через полчаса она вышла оттуда с нарисованными бровями — немного неровными, чуть темнее, чем обычно, но вполне приемлемыми. Лицо уже не было таким красным: она умылась холодной водой и нанесла тональный крем — свой, из сумочки, который привезла с собой.
— Ладно, — сказала Наташка, поправляя волосы перед зеркалом в прихожей. — Поехали.
— Ты... едешь? — не удержалась Светлана.
— А что, нет? — Наташка посмотрела на неё с лёгким вызовом. — День рождения же.
Светлана смотрела на сестру и не знала, восхититься или расстроиться. Наташкина способность игнорировать неловкость ради бесплатного праздничного ужина была поистине феноменальна. Сестра рисует брови и едет в кафе как ни в чём не бывало.
В кафе было хорошо. Мама принесла пирог с яблоками, тётя Валя подарила красивый шарф, Серёжа заказал вина и произнёс тост — немного витиеватый, но искренний. Наташка сидела рядом, ела говядину в соусе и периодически поглядывала на Светлану — не злобно, скорее задумчиво. Как будто обдумывала что-то.
После второго блюда она наклонилась к Светлане и сказала вполголоса:
— Слушай. Я понимаю, что ты злилась.
— Правда?
— Ну. — Наташка поправила нарисованную бровь. — Я, может, немного перегибала.
— Немного, — согласилась Светлана.
— Ты могла просто сказать нормально.
— Я говорила. Много раз.
Наташка помолчала. Взяла бокал, повертела в руках.
— Ладно. Буду спрашивать.
Это было не извинение — до извинения Наташка не снизошла. Но это было что-то. Признание, что ли. Маленькое и кривоватое, как её нарисованные брови, но настоящее.
— Договорились, — сказала Светлана.
Позже, когда праздник закончился и они разъезжались по домам, мама поймала Светлану за руку у выхода из кафе.
— Что у вас сегодня было? — спросила она тихо. — Наташа какая-то странная.
— Она брови сбрила, — сказала Светлана.
— Как сбрила?
— Случайно.
Мама посмотрела на неё с тем выражением, которое означало: я тебе не верю, но уточнять не буду.
— Вы помиритесь? — спросила мама.
— Мы и не ссорились, — сказала Светлана. — Просто наконец-то поговорили.
Потом был декабрь, потом Новый год, потом снова весна. Наташка заходила в гости — часто, шумно, с мандаринами или без. Она по-прежнему уходила в ванную «на минутку», по-прежнему открывала шкафчик.
Но больше не брала ничего без спроса.
Однажды она остановилась перед полкой с косметикой, протянула руку к баночке с кремом — той самой, настоящей, в матовой упаковке с золотистой крышкой — и обернулась:
— Светка, можно?
Светлана подняла голову от книги.
— Можно, — сказала она.
Наташка взяла крем. Нанесла немного. Поставила обратно.
— Хороший, — сказала она.
— Я знаю, — ответила Светлана.
Это был не мир и не война. Это была просто жизнь — с сестрой, с её привычками, с её удивительным умением не замечать чужих границ, пока ей не дадут ей щелчок по носу. Или куда-то в районе бровей.
Светлана улыбнулась своей книге.
Крем стоял на полке. Баночка была почти полная.