— Ты обвиняешь меня в измене?! — вскипел муж.
— Пока нет… — начала я, но слова застряли в горле.
— Но что?! — его глаза сверкнули вызовом. — Лика, ты что, с ума сошла? Это же нелепо!
— Нелепо? — переспросила я. — Ты считаешь это смешным? Дима, смешно, когда шутка удалась. А когда твоя бывшая бомбардирует тебя письмами каждый божий день — это водевиль, причем дешевый.
Дима поднял на меня взгляд и тяжело вздохнул.
— Лика, мы со Славой знакомы лет пятнадцать. Мы вместе учились, вместе голодали на первом курсе, вместе… Да что я тебе объясняю?!
Он махнул рукой, будто я была ему не женой, а мачехой или надзирательницей, упорно не желающей постичь его сокровенных истин.
— И вы, разумеется, предаетесь ностальгии? — уточнила я.
— Чего? — Дима был сбит с толку.
— Вспоминаете студенческие годы, голод, все это? — его вопрос прозвучал в моих устах как обвинение. — Об этом вы пишете друг другу каждый вечер?
— Да отвяжись ты! — в сердцах воскликнул муж.
Он забился в свою тишину, словно в берлогу, и молчал до поздней ночи.
Я помню, как впервые увидел её на какой-то корпоративной вечеринке, куда Дима притащил меня лет сто назад, представив как свою невесту. Ярослава словно материализовалась из сумрака: высокая, стройная, с копной рыжих волос цвета жженой умбры. Она грациозно, отработанным движением, отодвигала их от лица, словно героиня рекламы шампуня.
Небрежно положив руку ему на плечо, она протянула:
— Димочка, — в этом обращении звучала такая собственническая интонация, такой сладкий яд, что я всё поняла мгновенно. — У тебя очаровательная невеста. Уверена, она будет тебе прекрасной женой.
— Я тоже в этом уверен, — Дима улыбнулся.
— А вот я ни в чем не уверена, — впервые в тот вечер подумала я.
Вскоре мы с Димой обвенчались, и жизнь завертелась с такой стремительностью, что я и думать забыла о Ярославе. Некоторое время спустя муж обмолвился, что она ушла из нашей компании и перешла в другую. Я машинально "угукнула" и отправила эту новость в архив памяти.
Но вот два месяца назад Дима вновь сблизился с Ярославой. Их переписка стала весьма оживленной, и когда я обратила на это внимание, Дима пояснил:
Слава занялась недвижимостью и по делам обращается ко мне за советом.
Но почему именно к тебе? – мой вопрос повис в воздухе.
И тогда муж впервые пустился в пространные рассуждения о том, как они с Ярославой когда-то бок о бок грызли черствые сухари и писали ночами "шпоры". Дима "консультировал" ее полгода. Ей, видите ли, постоянно требовались советы именно моего мужа.
Ведь в целой столице, конечно же, не сыскалось ни единого другого специалиста, столь же глубоко осведомленного.
Она могла написать ему хоть в десять, хоть в одиннадцать вечера.
Срочный вопрос! – оправдывался Дима, уединяясь с телефоном в гостиной.
Она могла позвонить в воскресенье утром, и муж, забыв о стынущем завтраке, мог болтать с ней час, а то и два. Она пересылала фотографии каких-то документов, а попутно – и свое селфи с характерно надутыми губами.
Прекрати с ней общаться, – однажды я попросила его.
Попросила мирно, как положено жене, без истерик и битья посуды.
Дима удивленно взглянул на меня.
Ликусь, ну что ты? – он улыбнулся и ласково потрепал меня по плечу. – Это же Слава! Мы сто лет назад расстались по обоюдному согласию! Она совершенно безобидна.
Угу… безобидна… – пронеслось у меня в мыслях. – Как кобра, впавшая в зимнюю спячку.
Тридцатилетие Мити мы отмечали в ресторане с до боли банальным названием. Официанты, словно сошедшие со страниц дешёвого бульварного романа, скользили между столиками в фартуках в красно-белую клетку. В углу, словно призрак ушедшей эпохи, надрывался аккордеонист, выбивая из инструмента итальянские мелодии с таким фанатизмом, будто от этого зависела сама его жизнь.
Ярослава, словно спелая вишня, источающая соблазн, появилась в облегающем платье, подчёркивающем каждый изгиб. Золотая цепочка с кулоном-сердцем, покачиваясь на ложбинке груди, отбрасывала блики, приковывая взгляды.
В какой-то момент она встала, и зал затих в ожидании.
— За Митю, — её голос, медовый, с лёгкой иронией, заполнил пространство, когда бокал с вином взметнулся вверх. — За человека, с которым мы, как говорится, прошли огонь, воду и медные трубы…
— И Крым, и Рим, — с усмешкой подхватил Митя, его взгляд скользнул к ней, минуя меня.
Этот обмен взглядами — будто тайный код, понятный только им двоим, — снова заставил меня почувствовать себя лишней, третьим колесом в их идеально отлаженной телеге.
— У нас с тобой своя история, — продолжила Ярослава, её слова, словно стрелы, направленные в мою сторону, больно ранили. — И никакие… обстоятельства этого не изменят. За нашу дружбу, дорогой!
Я почувствовала, как в ушах зазвенело, предвещая бурю. Гости неловко зашевелились, кто-то прокашлялся, пытаясь разрядить повисшую в воздухе напряжённость. А Митя? Он поднял свой бокал и, к моему вечному негодованию, подмигнул ей.
— Эх, — его голос, наполненный какой-то невыносимой тоской, прозвучал как приговор. — Жаль, что нельзя жениться на двух женщинах сразу…
Ярослава одарила его улыбкой, и где-то в зале послышался вежливый смешок. Я же… Я чувствовала, как кипит кровь, как руки сами тянутся к бокалу, чтобы разбить его о его голову. Но я сдержалась, глотая горечь.
По дороге домой Митя сыпал словами, будто пытаясь заполнить образовавшуюся между нами пропасть. Я же отвечала односложно, сухо, словно отстранённый наблюдатель. Наконец, он заметил:
— Эй, ты чего?! — встрепенулся он, обеспокоенный моим молчанием.
— Ничего, — буркнула я, отворачиваясь к окну.
— Это опять из-за Славы, что ли?
— Нет, Митя, это из-за тебя, — мой голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ишь ты, жалеет он, что нельзя в нашей стране на двух жениться…
Митя затих.
— Знаешь, что? — я решительно повернулась к нему, в моих глазах горел огонь. — Может, уже поставим точку в этом вопросе?
— В смысле? — он недоуменно смотрел на меня.
— В прямом! Нельзя быть женатым на двух, но на одной — можно! — я упёрлась взглядом в его, не давая ответа. — Или на ней, или на мне. Третьего, Митя, не дано.
Две недели я держала мужа в холодной изоляции. Ни закатываемых истерик, ни слез в подушку, ни жалоб родной маме.
Я молчала, замыкаясь в себе, и думала.
А потом меня судьба свела с Вовкой, младшим братом моей закадычной подруги Таньки. По удивительному стечению обстоятельств, Вовка обитал всего в паре кварталов от нас и трудился в смежном отделе нашей конторы. И каждый вечер, словно предначертанно, он проносился мимо моего дома в своей ослепительной машине.
— Вовчик, — позвала я его, — слушай, у меня к тебе небольшая просьба. Не мог бы ты меня сегодня с работы до дома подвезти?
Вовка, с его доброй душой, откликнулся в тот же миг. Он не только довез меня в тот вечер, но и на следующий, а потом это стало нашей своеобразной системой.
Вовка был статен, широкоплеч и неизменно улыбчив. По дороге мы беззаботно болтали, вспоминая детство, Таньку, да и просто всякую чушь. Подвозя меня к дому, он каждый раз галантно открывал передо мной дверцу машины и подавал руку.
Это, разумеется, не ускользнуло от внимательного взгляда.
— Кто это тебя привез? — спросил однажды вечером Дима.
— А, это Вовка! — беспечно бросила я.
— Ты с ним так… любезничаешь… — пробурчал муж.
— Да ладно тебе! Мы с ним сто лет друг друга знаем, еще с пеленок! — я подмигнула мужу. — Он абсолютно безобидный!
Его челюсть напряглась, а на скулах заплясали желваки.
— И что, теперь он… будет тебя каждый день возить? — с ноткой угрозы спросил Дима.
— Ну да, — ответила я, — а что, удобно же. Он все равно мимо едет. Так что…
— Лика…
— Что «Лика»? — я пожала плечами с нарочито невинным видом. — Он просто друг, я же сказала!
На следующее утро Дима сам отвез меня на работу и так же сам забрал. И на следующий день — та же история. Ярослава все еще названивала ему, но теперь он отвечал коротко, сухо, обрубая ее односложными «Нет», «Занят», «Некогда» и тому подобным.
А вскоре ее звонки стихли совсем.
— Твоя Ярослава что-то давно не звонит, — заметила я однажды за ужином.
— Отстала, — буркнул Дима. — Наконец-то поняла, что я женатый человек.
— М-да. Хорошо, что и ты это, наконец-то, понял, — усмехнулась я.
Дима урок усвоил. Отныне он прервал всякое общение как со школьными, так и с университетскими подругами.