Фартук она повесила аккуратно — на крючок, который Геннадий вбил двадцать лет назад специально для него. Потом взяла из кармана пачку чужих сигарет и вышла на балкон.
Двадцать пять лет Людмила не курила. Не потому что берегла здоровье — просто не было повода. А теперь вот нашёлся.
За столом сидели сорок два человека. Ели медовик — восемь коржей, два вечера работы. Ели пельмени — сто двадцать штук, лепленных вручную. Ели холодец из трёх видов мяса и салат с крабовыми палочками. Тамара, младшая из золовок, поела больше всех. А потом сказала, не поднимая головы от тарелки:
— Пересолен. Этот вот.
Людмила поставила салатницу на стол. Тихо. И пошла на кухню.
Больше к гостям она не вышла.
Всё началось не двадцать пять лет назад, а раньше — в тот первый раз, когда Людмила согласилась приготовить на всю родню Геннадия. Тогда их было человек двадцать. Она справилась легко, получила несколько похвал и решила: вот оно, правильно. Только двадцать со временем стали сорока, похвалы закончились, а кухня осталась — как пост, который она сама себе назначила и сама же несла.
Геннадий был единственным братом среди трёх сестёр, и те любили его шумно — с застольями, с посиделками до полуночи. Нина, старшая, первые годы ещё предлагала помочь. Резала морковку, однажды вымыла несколько тарелок. Потом просто садилась и ждала, когда подадут. Средняя, Галя, считала готовку чужим делом и говорила об этом вслух, без смущения, будто это не слабость, а жизненный принцип.
Тамара была другой породой. Она обходила стол с видом санитарного инспектора и всегда находила изъян. Один раз — недожаренное. Другой — пересушенное. Однажды объявила, что холодец мутный — все к тому времени уже съели по две порции. Геннадий в таких случаях смотрел в тарелку. Не из трусости, наверное — просто привык, что Тамара такая, и давно перестал замечать.
Людмила тоже привыкла. Убирала со стола, мыла посуду и думала: ничего, в следующий раз лучше. Это был негласный спор с самой собой — пусть говорят что хотят, она докажет. Только вот доказывать оказалось некому: за двадцать пять лет ни одна из сестёр ни разу не сказала просто так, без повода — «Люда, спасибо».
На серебряную свадьбу она начала готовить за три дня.
Геннадий предложил ресторан. Людмила отказала — нет, всё должно быть настоящим. Варила холодец из трёх видов мяса. Лепила пельмени. Пекла медовик — восемь коржей, потому что Геннадий любил его с детства. Два вечера потратила только на торт. Почти не спала.
За стол сели сорок два человека. Геннадий произносил тосты, сёстры обнимались с ним, смеялись. Людмила выносила блюда, убирала пустые тарелки, снова выносила. Из-за стола почти не вставала одна только Тамара.
Потом — пересолен.
Геннадий нашёл её на балконе минут через десять. Она стояла, смотрела во двор, держала сигарету двумя пальцами — неловко, как держат чужое.
— Люда. Ты же не куришь.
— Угу.
— Ты из-за Тамары?
— Нет.
Он помолчал.
— Она всегда так. Не обращай внимания.
— Я двадцать пять лет не обращаю внимания, Гена.
Это прозвучало спокойно. Без надрыва, без слёз — как сообщают погоду. Именно поэтому он и вздрогнул.
— Всё. Хватит. Больше не буду готовить для твоей родни. Ни на Новый год, ни на дни рождения. Никогда.
— Люд…
— Это не обсуждается.
Он стоял в дверях балкона и молчал. Геннадий умел говорить — на работе, с друзьями, за тем самым столом. Но сейчас слов не было. По её лицу понял: не шутка. Совсем не шутка.
— Иди к гостям, — сказала она. — Я не приду.
Она и не пришла.
Лежала в спальне прямо в праздничном платье, слышала смех из зала, голос Нины, звон бокалов. Думала: вот сейчас встанут, разойдутся по домам — и никто не заглянет на кухню. Не потому что злые. Просто не придёт в голову.
Так и вышло.
Геннадий убирал со стола один. Первый раз за двадцать пять лет. Молча носил тарелки, складывал в раковину. Людмила слышала — и не вставала.
Когда он зашёл в спальню, она уже сидела.
— Поговорим?
— Для твоей родни больше не готовлю. Для нас с тобой — как захочу и когда захочу. Сорок человек три раза в год — нет.
— Что я им скажу?
— Что хочешь. Можешь — ресторан. Можешь — сами готовьте. Мне всё равно.
— Ты обиделась.
— Я устала. Это разные вещи.
Он сел на край кровати. Долго смотрел в пол.
— Я не знал, что так тяжело.
— Ты не спрашивал.
Не упрёк. Просто факт. Он это почувствовал — видно было по тому, как опустил голову.
— Прости.
— Не за что. Ты не обижал меня нарочно. Просто не замечал. А я молчала. Теперь не буду.
Следующие дни он ходил по квартире тихо. Про ужин не спрашивал — сам варил яйца или приносил готовое из магазина. Однажды поставил перед ней тарелку с магазинными пельменями и сел напротив с видом человека, ожидающего приговора.
— Попробуй. Вдруг нормальные.
Людмила попробовала.
— Так себе.
— Ну зато я сам.
Она засмеялась. По-настоящему — без вежливости, без усилия.
Через неделю позвонила Нина.
— Людочка, мы хотели в воскресенье собраться. Ты как?
— Никак, Нин. Большие застолья закончились. Если хотите — приходите вчетвером, без детей и мужей. Просто посидим.
Тишина в трубке.
— Это из-за Тамары?
— Это из-за меня.
Нина перезвонила на следующий день: они поняли. Добавила, что Тамара, кажется, хочет извиниться.
Тамара не позвонила. Но это уже не болело.
В воскресенье пришли Нина с Галей. Принесли торт и вино. Людмила сварила суп, нарезала сыр, поставила хлеб на стол. Больше ничего. Сели вчетвером, говорили про детей, про здоровье, про то, как незаметно летят годы.
Нина вдруг сказала:
— Люд, я честно не понимала, что тебе тяжело. Ты всегда такая спокойная.
— Я и была спокойная. Пока не стала иначе.
— Надо было раньше сказать.
— Надо было, — согласилась Людмила. — Думала, само рассосётся.
— Само ничего не рассасывается, — вздохнула Галя. — Это я тебе как врач говорю.
Засмеялись все разом.
Когда сёстры ушли, Геннадий собирал со стола. Сам, без слова. Взял тарелки и понёс на кухню. Людмила смотрела ему в спину и думала: надо же. Умеет, оказывается.
— Хорошо посидели, — сказал он из кухни.
— Вот видишь. Сорок человек для этого не нужны.
Она взяла книгу, легла на диван, укрылась пледом. Из кухни доносилась вода, тихий звон посуды, и Геннадий мычал что-то себе под нос — всегда мычал, когда был в хорошем настроении. Она это знала. Просто давно не слышала.
Людмила думала: сорок восемь лет. Четверть века — у плиты. И только сейчас поняла простую вещь: никто не отнимал у неё время. Она отдавала его сама. Каждый раз, когда говорила «да», когда хотела сказать «нет».
Фартук висел на своём крючке.
Она снимет его, когда сама захочет.