Я никогда не думал, что меня чуть не убьет сушилка для белья. Не иранская ракета, не мишень хуситов, не шторм в океане, а дурацкая сушилка в прачечной, где я обычно меняю простыни раз в две недели, потому что свежих уже давно не выдают.
Это случилось в начале третьей вахты. Я как раз пытался задремать в кубрике, хотя заснуть в нашем отсеке невозможно уже давно. Кондиционеры работают через раз, воздух спертый, пахнет потом, машинным маслом и еще чем-то химическим, что вечно льется из труб вентиляции. И тут вой сирены. Боевая тревога. Мы сначала подумали, что опять учения. Но когда побежали по коридору, я увидел дым.
Дым был густой, едкий, с каким-то сладковатым привкусом горелой проводки и тряпок. Это вам не камбуз, где подгорела яичница. Это реальный пожар. А мы на атомном авианосце посреди океана, и вокруг нас вода, а под ногами — реактор, и тут начинает орать внутренняя связь:
"Пожар в прачечной! Пожар в вентиляции!"
Через десять минут в коридорах уже нельзя было дышать. Аварийные партии бегали с баллонами, но дым проникал везде. Я стоял у гермодвери и передавал огнетушители. Внутри все орали, что огонь ушел в воздуховоды. Это самое страшное, что может быть на корабле, ты не знаешь, где он вылезет в следующий раз. В прачечной плавились сушилки, а где-то над нами уже горела вентиляция пятой палубы.
Я никогда не забуду этот запах. Горелый текстиль смешался с пеной, которую потом пустили в систему. Пена воняет химией, как дешевый стиральный порошок, только в сто раз хуже. Когда ее подают, кажется, что ты вдыхаешь жидкую пластмассу. У нескольких парней сразу началась рвота прямо в респираторы.
Тушили несколько часов. Потом объявили, что очаг ликвидирован. Но проблема была не в огне. Проблема была в том, что сгорела наша прачечная. Главная. Та, где мы стираем форму, простыни, полотенца. Вы не представляете, что значит потерять прачечную на корабле, который торчит в море уже десятый месяц.
Десять месяцев, это не опечатка. Мы вышли больше полугода назад, и нам всё обещали, что скоро домой. Но каждый раз поступал новый приказ: Иран, Ормузский пролив, сдерживание, патрулирование. Мы уже потеряли счет дням недели. Живем по вахтам. Тридцать дней уже давно слились в один бесконечный день сурка.
До пожара у нас и так было хреново с бытом. Пресную воду экономят так, что душ можно принимать раз в три дня по расписанию. И то — намылился, ополоснулся и вылетай. Но воду для стирки давали. Раз в неделю я кидал мешок с формой в прачечную, и через пару часов получал более-менее чистые вещи. Теперь этого нет.
На вторые сутки после пожара я надел последнюю чистую футболку. Остальное — мокрое, грязное, пропитанное дымом и потом. Мы пытались стирать в раковинах жидким мылом. Но мыло не отмывает соль, не отмывает мазут, а главное, не отмывает запах страха и дыма, который въелся в ткань после пожара.
Командование объявило, что бытовые трудности, это временно. Но "временно" на флоте может растянуться на месяц. Ходят слухи, что прачечную не восстановят до возвращения в базу. А когда мы вернемся, то никому не известно. Сверху давят, чтобы мы торчали здесь и пугали иранцев.
Еда это отдельная песня. До пожара нас кормили сносно. На завтрак яичница, бекон, овсянка, апельсиновый сок. На обед, что-то вроде мясной запеканки или курицы с рисом. Но запасы, видимо, подходят к концу. Последнюю неделю нам дают какие-то консервированные сосиски, которые на вкус напоминают резину, и рис, который рассыпается в пыль. Овощи только маринованные. Свежего салата я не видел уже месяца два.
Воды в душах стало еще меньше. Потому что после пожара часть систем охлаждения работала в аварийном режиме, и нам сказали экономить. Я хожу грязный, липкий. Моя собственная кожа пахнет так, что воротит нос. Во сне я иногда чувствую запах свежего белья и просыпаюсь в холодном поту.
Канализация, кстати, работает через раз. После пожара в дренажи могло попасть дерьма, простите за мой французский. В некоторых гальюнах вода стоит в раковинах по два часа и не уходит. Запах оттуда стоит соответствующий. Мы затыкаем двери тряпками, но тряпки грязные, и это порочный круг.
Вчера я заступил на вахту в центр управления полетами. Надо было обеспечивать взлеты истребителей. Мы делаем вид, что мы великая военная машина, что мы контролируем этот регион и в любой момент можем разбомбить Тегеран. Но я сижу в наушниках, от меня за версту несет потом, под мышками раздражение от немытой кожи, а в голове только одна мысль: если иранцы реально решат ударить, мы встретим их в грязных трусах и с запахом изо рта после консервированных сосисок.
Иран, кстати, тоже не дремлет. Мы каждый день видим их катера и дроны. Они кружат вокруг нас, как акулы. Командование говорит по громкой связи:
"Мы готовы к любому развитию событий".
А мы в кубрике переглядываемся и молчим. Потому что мы не готовы. Мы готовы только к одному, чтобы этот кошмар закончился.
Иногда я стою на полетной палубе ночью, смотрю на звезды и думаю о доме. Там сейчас, наверное, весна. Пахнет травой и свежим воздухом, а здесь пахнет соляркой, гарью и безысходностью.
Сегодня я надел форму, которую постирал в раковине три дня назад. Она высохла, но на ней белые разводы от соли и мыла, и она все равно пахнет дымом. Я сижу в столовой, жую резиновую сосиску, и молю Бога, чтобы сушилка в прачечной оказалась последней проблемой в этом походе. Но я знаю, что это не так. Самое страшное впереди. Оно всегда впереди, когда ты на войне и у тебя кончилось чистое белье.