Дядя Володя умер во вторник. Я узнала в среду утром — Лёша позвонил, когда я уже сидела за монитором и пыталась закрыть квартал. Стояла последняя неделя марта, проводки за месяц надо было сдать до пятницы, а у меня ещё висели три акта сверки.
— Дядя Володя умер, — сказал Лёша. — Похороны и поминки в субботу.
Я не знала, что ответить. Дядя Володя — двоюродный брат свёкра. Я видела его раза четыре за всю жизнь: на нашей свадьбе, на юбилее свёкра, один раз на даче и на похоронах тёти Зины. Мужчина лет семидесяти пяти, тихий, в сером пиджаке. Пил мало, говорил ещё меньше.
— Соболезную, — сказала я. — Лёш, мне надо квартал закрывать, ты знаешь.
— Знаю. Но тут другое. Мама попросила тебя помочь с поминками.
— Помочь — это как?
— Ну, приготовить. На дому. Кафе дорого, а народу будет человек тридцать.
Я даже не сразу поняла масштаб. Тридцать человек — это не «помочь». Это два полных дня готовки: четверг — закупка и заготовки, пятница — основное. Плюс сервировка, плюс уборка.
— Лёш, я работаю. У меня отчётный период.
— Мам сказала, что ты умеешь. Что ты всегда выручала.
Вот эта фраза — «всегда выручала» — она как замок. Если ты один раз приготовила на сорок человек и никто не умер, значит ты теперь это делаешь. Навсегда.
Я положила трубку и открыла таблицу. Акты сверки никуда не делись.
Через час позвонила Светка — жена Лёшиного брата Кости. Светка — женщина громкая, всегда звонит так, будто у неё три минуты до конца света.
— Нин, ты в курсе уже? Мы тут список составили. Я тебе скину.
— Какой список?
— Ну, блюд. На поминки. Галина Петровна продиктовала, я записала.
Список пришёл через пять минут. Тринадцать позиций. Кутья. Блины с мясом. Блины с творогом. Холодец. Оливье. Селёдка под шубой. Винегрет. Картошка с курицей. Пироги с капустой. Пироги с яйцом и луком. Нарезка. Компот. Кисель.
Напротив каждого пункта стояло одно слово: «она».
Не «Нина». Не «попросить Нину». Просто — «она». Как будто я не человек, а функция. Плита, кастрюля, «она».
— Свет, а кто «она»?
— Ну ты, Нин. Кто ж ещё. Больше никто не умеет.
— Свет, тут тринадцать блюд на тридцать человек. Это два дня работы.
— Ну а что делать. Кафе знаешь сколько стоит?
Я знала. Позвонила в три места ещё до обеда. Самое дешёвое — двадцать четыре тысячи за комплекс на тридцать персон. Среднее — тридцать. С доставкой и посудой — тридцать три.
Продукты для домашнего варианта я прикинула на калькуляторе: четырнадцать–пятнадцать тысяч, если брать на рынке и в «Пятёрочке». Без учёта моего времени. Без учёта двух отгулов. Без учёта газа, воды, посуды, которую я буду мыть.
Разница — десять тысяч.
За десять тысяч рублей я должна была два дня стоять у плиты. Это пятьсот рублей в час, если считать честно. Меньше, чем уборщица.
Но про деньги никто не думал. Думали про «как положено» и «нехорошо в кафе, это же поминки».
Вечером позвонила тётя Галя —сестра свёкра. Голос строгий, медленный, как у завуча.
— Ниночка, я надеюсь, ты понимаешь. Володя был близкий человек. Нам нужно проводить его достойно.
— Галина Петровна, я понимаю. Но тринадцать блюд — это очень много для одного человека.
— Ниночка. Когда мой отец умер, я готовила одна. Трое суток. И ничего, справилась. Это долг.
Долг. Это слово они использовали как печать. Ты не можешь возразить долгу. Не можешь сказать: «простите, мне неудобно» — потому что неудобно бывает живым, а мёртвым уже всё равно. Каждый говорил о дяде Володе так, будто отказать теперь уже нельзя.
— Галина Петровна, я приготовлю кутью и компот. Остальное нужно распределить или заказать.
Пауза. Три секунды. Четыре.
— Ниночка, не надо так. Не тот случай, чтобы считаться.
Я не считалась. Я считала. Часы, порции, рубли. Арифметика простая: тринадцать блюд, одна пара рук, двое суток, один холодильник. Любой, кто хоть раз готовил холодец на тридцать порций, знает, что это сутки одного только застывания. А нужны ещё блины, оливье, пироги.
Лёша пришёл домой в девять. Разулся, повесил куртку на крючок — от неё пахло сырым мартовским воздухом, как всегда после долгой дороги с пересадкой. Сел за стол. Я показала ему список.
— Ну и что тут такого? — сказал он.
— Тут тринадцать позиций. На тридцать человек. И везде написано «она». Это я.
— Нин, ну кто ещё? Светка не готовит, мама старая, Костик вообще… Ты же умеешь.
— Я умею. Но я не обязана. У меня закрытие квартала, я и так последние дни сижу до десяти.
— Ну возьми отгул.
— Лёш. Два отгула в отчётный период. За чужие поминки.
— Не чужие. Дядя Володя — это семья.
— Я его видела четыре раза.
— Ну и что? Мы так не считаем.
Вот это «мы так не считаем» — их главный аргумент. «Мы» — это семья. «Мы» — это традиция. «Мы» — это значит: ты делаешь, остальные приходят и едят.
Я не стала спорить. Устала. Закрыла ноутбук, убрала посуду после ужина. Пошла спать.
В четверг позвонил Костя — Лёшин брат. Костя обычно не звонит, значит, дело серьёзное.
— Нин, я тут мог бы скинуться. Сколько надо на продукты?
Первый нормальный вопрос за два дня.
— Тысяч пятнадцать минимум.
— Ого. Ладно, я пять кину. Со Светкой поговорю, может ещё пять.
— Костя, мне не только деньги нужны. Мне нужно, чтобы кто‑то помог физически. Хотя бы картошку почистить, тесто замесить.
— Я приеду в пятницу утром. Рано не обещаю, но к десяти буду.
Это уже было что‑то. Костя — единственный, кто спросил «сколько», а не сказал «ты справишься».
Деньги собрали к вечеру четверга: Костя пять, Светка три, тётя Галя — две. Итого десять. До пятнадцати не хватало. Лёша молча положил на стол свою карту.
— Бери сколько надо.
Я взяла пять. Поехала на рынок.
Рынок в четверг вечером — это отдельное удовольствие. Люди уже уставшие, продавцы хотят домой. Я купила курицу — две тушки, говяжью голень на холодец, пять кило картошки, три кило моркови, свёклу, капусту, лук, яйца — три десятка, творог, муку, дрожжи, сахар, рис на кутью, изюм, мёд, сухофрукты на компот, горошек, огурцы солёные, майонез, сметану, сельдь — две банки, хлеб. Масло подсолнечное у меня было.
Четырнадцать тысяч триста рублей. На двести рублей дороже, чем я считала.
Пятница. Я встала в шесть. Холодец надо было поставить первым — он варится пять‑шесть часов. Разделала голень, залила водой, поставила на медленный огонь. К восьми начала тесто на пироги — дрожжевое, ему подходить два часа. Пока тесто поднималось, нарезала овощи на оливье и винегрет. Параллельно поставила рис для кутьи.
Костя приехал в десять тридцать. Без фартука, в джинсах. Честно пытался помочь: чистил картошку, мыл посуду, два раза сходил в магазин за тем, что я забыла — уксус и лавровый лист. К двум часам он устал и уехал. Я не обиделась. Он хотя бы был.
Лёша работал. Позвонил в час дня:
— Ну как?
— Нормально. Холодец варится, тесто подошло, оливье режу.
— Ну вот видишь, всё получается.
Я промолчала. «Всё получается» — это когда ты стоишь у плиты восьмой час подряд, ноги гудят от щиколоток до коленей, а кто‑то по телефону говорит тебе, что всё хорошо.
К вечеру пятницы я сделала: холодец (разлит, стоит застывать), оливье (два таза), винегрет (один таз), пироги с капустой (два противня), пироги с яйцом (один противень), картошку с курицей (два противня, утром разогреть), компот (десятилитровая кастрюля), кутью (кастрюля). Осталось: блины, селёдка под шубой, кисель, нарезка — это на утро субботы.
Я села на табуретку в кухне в одиннадцать вечера. Ноги не просто болели — они были как чужие, тяжёлые, набухшие. Пахло варёной курицей, дрожжами и чем‑то кислым — то ли от капусты, то ли от усталости. Кухня выглядела так, будто в ней двое суток жили.
Лёша вернулся в половине двенадцатого. Заглянул на кухню.
— Ого. Ну ты молодец.
Молодец. Как собаке после команды.
Суббота. Похороны утром, поминки — с двух. Я встала в пять. Блины — три стопки: пустые, с мясом, с творогом. Селёдку под шубой собрала за полчаса, потому что овощи были нарезаны с вечера. Кисель сварила из пакета — на сложный не осталось сил. Нарезку разложила на трёх тарелках.
На кладбище я не поехала. Некогда было. Пока все прощались с дядей Володей, я расставляла тарелки.
Гости приехали в два. Сели. Ели. Кто‑то хвалил холодец. Кто‑то попросил добавки оливье. Тётя Галя сказала: «Вот это поминки, не то что в кафе». Светка фотографировала стол.
Никто не сказал «спасибо». Вернее — сказали, но так, между прочим. «Нин, вкусно» — и дальше разговор про дачу, про давление, про внуков.
Дядю Володю вспоминали мало. В основном первые двадцать минут — кутья, слова, рюмка. Потом перешли на обычное: кто как доехал, у кого что болит, какие цены на бензин. На столе появилась водка, которую никто не планировал. Кто‑то из мужчин привёз.
Им было удобно прикрываться памятью о нём. Сказать «ради Володи» и налить ещё одну. Пригласить тридцать человек и не подумать, кто будет кормить.
Я стояла у плиты и грела вторую порцию картошки. Из коридора пахло мокрыми куртками — после кладбища их повесили на вешалку не расстёгивая, и теперь они сохли все вместе, большой тяжёлой гирляндой. Март пах землёй.
К пяти часам гости начали расходиться. Последними уехали тётя Галя и Светка. Светка собрала контейнеры с остатками — «маме на завтра, Костику детям, нам немножко». Три пластиковых коробки. Из тринадцати блюд дома осталось полтаза оливье и четыре пирожка.
— Нин, спасибо тебе, — сказала Светка уже в дверях. — Без тебя бы не справились.
Вот именно. Без меня бы не справились. Поэтому в следующий раз опять позвонят мне.
Лёша мыл посуду. Это единственное, что он делал руками за все три дня. Я села за кухонный стол. Перед мной лежал тот самый лист — список из тринадцати пунктов с пометкой «она» напротив каждого.
Я сложила его пополам, потом ещё раз, убрала в ящик стола, к счетам и квитанциям. Лёша посмотрел, но ничего не спросил.
— На субботу с меня были кутья и компот, — сказала я. — Остальное я больше не делаю.
Он вытер тарелку, поставил в сушилку.
— Нин, ну что ты начинаешь.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он снова ничего не ответил. Открыл кран, взял следующую тарелку. В кухне было тихо — только вода и стук фаянса о пластиковую сушилку.