Эту историю мне поведала прабабушка, когда я была совсем малой. Но даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я чувствую тот неживой холод, что веял от её рассказа. Далее — с её слов.
В то лето зной стоял такой, что птицы замертво падали с ветвей. Меня отправили в глухую деревню к тётке. Рядом с домом извивалась узкая речушка. Вода в ней была странная — черная, неподвижная, словно разлитый мазут, и такая холодная, что даже в сорок градусов жары от берега тянуло могильным сквозняком.
Тётка строго-настрого запретила к воде приближаться.
— Не смей, — шептала она, крестя окна. — Там дна нет. Там не вода течет, а чья-то воля. Хозяин круги водит, добычу ждёт.
Я, городская девчонка, в чертей не верила. Но слушалась — больно уж жутко смотрелись коряги, торчащие из воды, похожие на скрюченные пальцы утопленников. Как-то раз тётка послала меня в огород за зеленью. Грядки спускались почти к самому обрыву, откуда река была видна как на ладони.
Там я их и увидела. Двое соседских мальчишек, босые и притихшие, спускали на воду старую плоскодонку. Они отплыли на середину и закинули удочки. И тут началось странное: поплавки уходили под воду ежесекундно. Они таскали рыбу одну за другой, но рыба та была бледная, лишенная чешуи, с огромными мутными глазами. Мальчишки смеялись, но смех их казался каким-то механическим, чужим.
Через полчаса лодка осела под тяжестью улова. Ребята взялись за весла, чтобы вернуться, но река... она их не отпускала.
Вода была стоячая, мертвая, но лодку вдруг потащило вдоль берега с неистовой силой. Мальчишки гребли до хруста в костях, но невидимый поток разворачивал нос судна. Они пытались причалить к одному берегу — лодку отбрасывало, словно магнитом. Пытались к другому — та же история. Лодка кружила по идеальному, жуткому кругу, а вода вокруг неё начала слабо светиться гнилостным зеленым светом.
Тётка выскочила на крыльцо, увидела это и побелела. Она не кричала «тонут», она закричала: «Забирает! Опять забирает!»
Деревня мгновенно ожила. Мужики прибежали с тяжелыми канатами. Они действовали молча и быстро, как будто репетировали это годами. Двое смельчаков обвязались веревками, а остальные растянули длинный канат через всю реку, высоко над водой.
— Не дай Бог коснуться глади! — рычал старый дед Макар. — Коснетесь — бесы по леске в дом придут!
Мальчишки в лодке уже не смеялись. Они сидели неподвижно, вцепившись в борта, а их бледный улов в лодке начал шевелиться, хотя рыбы давно должны были уснуть. Когда лодка в очередной раз проносилась под канатом, ребята подпрыгнули и вцепились в него мертвой хваткой.
В ту же секунду лодка под ними с грохотом перевернулась, хотя волн не было. Из воды высунулись бледные, длинные руки — не человеческие, а словно сплетенные из речного ила и водорослей. Они обхватили лодыжки мальчишек и потянули вниз. Ребята кричали так, что у меня кровь стыла в жилах. Казалось, их тянет не течение, а какая-то огромная пасть, открывшаяся на дне.
Мужики на берегу, надрываясь, тянули канат. Когда пацанов наконец вытащили на песок, те были синие, покрытые липкой черной слизью, которая пахла старым кладбищем.
Старая бабка-соседка, глядя на бурлящую воду, где только что исчезла лодка вместе с уловом, прошамкала:
— Не наелись... Похлёбку свою в чаше мешают, крутят, а соли-то и нет. Рыбу забрали, а души мимо рта пронесли. Ждите, в тумане за долгом придут.
Тётка схватила меня за руку и утащила в дом. В ту ночь мы не спали. А из-за окна, со стороны реки, доносился странный звук — будто кто-то огромный ходит по воде и мерно хлопает ладонью по зеркальной глади. С тех пор я знаю: есть места, где природа — лишь ширма для чего-то древнего и очень голодного.