— Убери руку. Сейчас же.
— Не шипи на меня. Я поправляю одеяло. У Ромы спина голая, а форточка открыта. Продует — кто лечить будет? Ты? У тебя же вечно времени нет, ты на своей работе пропадаешь.
Виктория резко села в кровати, подтягивая одеяло к самому подбородку. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в виски. В дверном проеме, подсвеченная тусклым желтым светом из коридора, стояла Галина Петровна. Она была в своей неизменной фланелевой ночнушке с мелким цветочным узором, похожая на привидение, которое забыло, что должно пугать, и решило заняться хозяйством. Её рука все еще висела в воздухе над ногами Романа, словно она дирижировала их сном.
— Галина Петровна, сейчас три часа ночи, — голос Виктории был хриплым спросонья, но в нем уже звенела сталь. — Вы понимаете, что люди в это время спят? Вы зачем вошли без стука?
— А с каких это пор я должна стучать в комнату собственного сына? — свекровь искренне удивилась, даже слегка обиженно поджала губы. Она не ушла. Напротив, она сделала шаг внутрь, по-хозяйски оглядывая пространство, погруженное в полумрак. — Я услышала звук. Будто что-то упало. Подумала, может, Ромочке плохо. Или ты опять стакан с водой на пол поставила, а у нас паркет, между прочим, дубовый, он влаги не любит.
На соседней подушке завозился Роман. Он промычал что-то нечленораздельное, пытаясь зарыться головой под подушку, прячась от света и звуков. Его инфантильное желание исчезнуть в любой непонятной ситуации сейчас раздражало Викторию даже больше, чем присутствие посторонней женщины в их спальне.
— Ничего не падало. Мы спали. Выйдите, пожалуйста, и закройте дверь, — Виктория старалась говорить спокойно, хотя внутри все кипело. Она чувствовала себя голой, беззащитной, словно лабораторная мышь, за которой наблюдают через стекло.
— Вот вечно ты, Вика, нервная какая-то, — вздохнула Галина Петровна, проходя вглубь комнаты. — Валерьянку надо пить. Или пустырник. У меня есть настойка, сама делала, могу накапать.
Она подошла к стулу, на котором висели джинсы Романа и небрежно брошенная сумка Виктории. Свекровь протянула руку и поправила джинсы, разглаживая несуществующую складку. Её движения были медленными, тягучими, хозяйскими. Она не просто трогала вещи — она проверяла их на прочность, на соответствие своим стандартам.
— Мам... ну чего ты... — простонал Роман из-под подушки, наконец-то проснувшись окончательно. — Иди спать, а? Завтра на работу вставать.
— Спи, сынок, спи, — голос Галины Петровны мгновенно стал мягким, елейным. — Я просто проверяю. Тут душно у вас. Дышать нечем. Кислородное голодание мозга вызывает головные боли. Надо проветривать перед сном, я сто раз говорила.
Она перевела взгляд на сумку невестки. Сумка стояла на краю стула, слегка расстегнутая. Галина Петровна, будто невзначай, засунула туда руку, поправляя лямку. Послышался характерный звук перебираемых вещей: шуршание упаковки влажных салфеток, звон ключей, стук пластикового футляра.
Виктория замерла. Она не верила своим глазам. Это происходило прямо сейчас, в её присутствии, без тени стеснения. Свекровь не просто поправляла вещь — она оценивала её вес, содержимое, структуру.
— Что там у тебя гремит? — спросила Галина Петровна будничным тоном, выуживая наполовину пустой блистер с таблетками от головной боли. Она поднесла его к глазам, щурясь в полумраке. — Опять эта химия. Печень посадишь. Лучше бы капустный лист прикладывала.
— Положите на место, — тихо сказала Виктория.
— Да больно надо, — фыркнула свекровь, бросая блистер обратно в сумку, но не уходя. — Бардак у тебя там. Женская сумка — лицо хозяйки. А у тебя там как в мусорном ведре. И косметика эта... Я видела чек на тумбочке в прихожей. Три тысячи за помаду. Рома пашет как вол, а мы губы мажем.
Виктория откинула одеяло. Холод ночного воздуха обжег кожу, но ей было все равно. Она чувствовала, как последняя нить терпения, натянутая до предела за эти полгода совместной жизни, начинает рваться с тонким, противным звоном. Она толкнула мужа в бок, сильно, кулаком, заставляя его сесть.
— Рома, проснись! — рявкнула она ему в ухо.
Роман сел, моргая, с всклокоченными волосами и отпечатком подушки на щеке. Он переводил взгляд с матери, которая стояла посреди комнаты как монумент правосудия, на трясущуюся от ярости жену.
— Что опять? — спросил он жалобно. — Мам, ну правда, иди к себе. Вика устала.
— Я устала? — Виктория повернулась к мужу. Её лицо пошло красными пятнами. — Я не устала, Рома. Я в бешенстве. Ты видишь, что происходит? Или ты решил притвориться слепоглухонемым?
Она указала пальцем на Галину Петровну, которая теперь с интересом изучала этикетку на лосьоне для тела, стоящем на комоде.
— Твоя мать заходит в нашу комнату посреди ночи, проверить, чем мы заняты! Она роется в моей сумке, вытаскивает оттуда косметику и таблетки! Это не забота, это извращение! Если мы не съедем через час, я вызываю такси и уезжаю одна! — кричала жена на мужа, не заботясь о том, что соседи могут услышать.
Галина Петровна медленно поставила лосьон на место. Она не испугалась крика. На её лице появилось выражение брезгливого сочувствия, с каким психиатр смотрит на буйного пациента.
— Истеричка, — констатировала она сухо. — Я же говорила, Рома. Нервная система расшатана. Это все от твоих диет и интернета. Нормальная женщина мужа среди ночи не будит воплями. Нормальная женщина спасибо скажет, что мать за порядком следит.
— Мам, ну перестань, — Роман потер лицо ладонями. — Вика, успокойся, пожалуйста. Никто не рылся. Мама просто... ну, просто пришла. Она старый человек, у неё бессонница. Зачем ты сразу про такси? Куда ты на ночь глядя поедешь?
— Ты издеваешься? — Виктория смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Она только что лазила в моей сумке! При тебе!
— Я поправила, чтобы не упало! — отрезала Галина Петровна. — Неблагодарная. Живете на всем готовом, квартиру я вам предоставила, коммуналку плачу, готовлю, убираю за вами грязь. А в ответ — «извращение»? Да как у тебя язык повернулся такое матери сказать?
Она запахнула халат туже, словно отгораживаясь от исходящей от невестки злобы, и направилась к выходу. У двери она остановилась, не оборачиваясь.
— Дверь не закрывайте. Воздух должен циркулировать. Иначе к утру голова будет чугунная. А тебе, Рома, завтра за руль.
Галина Петровна вышла, оставив дверь широко распахнутой. Свет из коридора падал широкой полосой прямо на кровать, разрезая их супружеское ложе пополам. В квартире повис тяжелый запах её духов «Красная Москва» и чего-то затхлого, старческого, невыветриваемого.
Роман со стоном рухнул обратно на подушку и натянул одеяло на голову.
— Ложись, Вик. Завтра поговорим. Она не со зла. У неё характер такой, ты же знаешь. Просто не обращай внимания.
Виктория сидела неподвижно. Она смотрела на открытую дверь, зияющую черным провалом в коридор, где, она знала наверняка, в темноте все еще стояла Галина Петровна и прислушивалась к их дыханию. Это был не дом. Это была клетка с видеокамерами, и оператор этой реалити-шоу никогда не спал.
— Рома, где мой тональный крем? Он стоял на полке в ванной, справа от зеркала. Я точно помню, что не убирала его в косметичку.
— Посмотри в мусорном ведре.
Голос свекрови донесся из кухни, ровный и будничный, словно она сообщала прогноз погоды, а не местонахождение личной вещи. Роман, сидевший за кухонным столом и вяло ковырявший ложкой овсянку, даже не поднял головы. Он был полностью поглощен процессом выуживания из тарелки маленького кусочка масла, стараясь не встречаться глазами с женой.
Виктория замерла в дверном проеме ванной, держа в руках зубную щетку. Вода из крана продолжала шуметь, но этот звук теперь казался далеким фоном для нарастающего в ушах звона. Она медленно закрыла кран, вытерла руки о полотенце — не свое, пушистое и синее, а жесткое, вафельное, которое Галина Петровна упорно вешала поверх остальных «для гигиены», — и прошла на кухню.
— В каком смысле «в мусорном ведре»? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало от негодования. — Галина Петровна, это крем за четыре тысячи рублей. Я купила его три дня назад.
Свекровь стояла у плиты спиной к невестке, помешивая что-то в маленькой эмалированной кастрюльке. Её спина, обтянутая тем же цветастым халатом, выражала абсолютную уверенность в своей правоте.
— Он расслоился, — не оборачиваясь, бросила она. — Я утром зашла протереть полку — там же пылища, Вика, у тебя флаконы липкие, противно в руки взять. Открыла этот твой тюбик, понюхала. Пахнет кислым. Значит, окислился. Или хранили неправильно в магазине, или срок годности перебили. На лицо такое мазать нельзя, потом дерматологи дороже обойдутся. Я выбросила, чтобы ты кожу не испортила.
Виктория подскочила к мусорному ведру под раковиной. Оно было девственно чистым. Внутри лежал только аккуратно сложенный, перевязанный бечевкой пакет с мусором, готовый к выносу. Но самого крема там не было.
— Я уже вынесла, когда за хлебом ходила, — пояснила Галина Петровна, выключая конфорку. — Нечего бактерии в доме разводить. Мусор надо выносить сразу, как только он появился. Это закон санитарии.
Виктория почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Дело было не в деньгах, хотя сумма для их бюджета была ощутимой. Дело было в том, с какой легкостью эта женщина распоряжалась её вещами, словно Виктория была недееспособным ребенком, за которым нужно подтирать и убирать опасные предметы.
— Вы не имели права, — тихо сказала Виктория. — Это моя вещь. Моя. Даже если там плесень выросла, это моя плесень.
— Ой, не начинай, — Галина Петровна наконец повернулась. В руках она держала половник, с которого капала серая жижа. — Лучше бы спасибо сказала. У тебя вся косметика в таком состоянии. Я, кстати, косметичку твою постирала.
Роман поперхнулся кашей. Он начал кашлять, стуча себя кулаком в грудь, но никто не обратил на него внимания. Виктория метнулась в прихожую, где на тумбочке обычно лежала её рабочая сумка.
Сумка стояла на месте. Но она выглядела иначе. Она «похудела». Кожаные бока ввалились, ремешок был аккуратно свернут и заправлен внутрь, чего Виктория никогда не делала. Дрожащими руками она расстегнула молнию.
Внутри царил идеальный, стерильный, пугающий порядок. Обычно на дне её сумки жил творческий хаос: чеки, фантики от леденцов, рассыпанная мелочь, наушники, запутанные в клубок, запасные колготки. Сейчас там было пусто. Внутренний карман был вывернут и вычищен. Паспорт лежал в отдельном файлике (откуда он взялся?). Кошелек был интеллигентно протерт влажной салфеткой — он ещё пах спиртом.
А рядом, на тумбочке, лежала её косметичка. Влажная. Галина Петровна действительно её постирала — просто сунула под кран и намылила хозяйственным мылом, судя по резкому запаху. Ткань пошла разводами. Все содержимое косметички — тушь, тени, карандаши, гигиеническая помада — было выложено рядком на газетку, расстеленную на обувной полке. Колпачки были сняты, грифели карандашей подточены (видимо, кухонным ножом, грубо и неровно).
— Где чеки? — Виктория вернулась на кухню. Её трясло. — В боковом кармане лежали чеки за такси, мне их нужно сдать в бухгалтерию для отчета. Там на пять тысяч!
— Бумажки эти грязные? — удивилась свекровь, накладывая сыну добавку. — Так это мусор. Я вытряхнула сумку над ванной, там столько крошек было, ужас. А бумажки твои скомканные я сожгла. Зачем в доме макулатуру копить? Порядок должен быть, Вика. Сумка женщины — это её зеркало. А у тебя там как у бомжа в котомке. Стыдно перед людьми, если вдруг открыть придется.
— Рома! — Виктория заорала так, что Роман выронил ложку. — Ты слышишь это? Она сожгла мои отчетные документы! Она постирала кожаную косметичку хозяйственным мылом!
Роман поднял на жену глаза, полные муки. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в обоях, стать узором на линолеуме.
— Вик, ну макулатуру правда не надо копить... — промямлил он. — Мама же не знала, что это для работы. Она думала, мусор. Ну, восстановишь как-нибудь. Скажешь, потеряла.
— Ты серьезно сейчас? — Виктория подошла к столу и ударила по нему ладонью. Чашка с чаем подпрыгнула. — Она рылась в моей сумке, пока я была в душе! Она перебирала каждый карман! Она читала мои записи в блокноте?
— Блокнот я не читала, — оскорбленно вставила Галина Петровна. — Больно надо. Там почерк такой, что только аптекарь разберет. Я просто вырвала использованные листы. Зачем таскать лишнюю тяжесть? Ты же хрупкая девочка, спину беречь надо. Я облегчила твою ношу.
Свекровь говорила это с таким искренним недоумением, словно Виктория обвиняла её в спасении утопающего. В её картине мира она совершила подвиг: провела санитарную обработку, оптимизировала пространство, убрала лишнее. То, что это «лишнее» было чужой собственностью, в расчет не бралось. В этой квартире не было чужой собственности. Здесь всё принадлежало ей, включая воздух, которым дышала невестка.
— Я не пойду на работу, — сказала Виктория, оседая на стул. Ноги не держали. — Я не могу идти с мокрой косметичкой и без документов.
— Ну вот и славно, — кивнула Галина Петровна. — Посидишь дома, успокоишься. Нервы подлечишь. Заодно посмотришь, как я полы мою, а то ты вечно углы пропускаешь. Тряпку надо руками выжимать, а не этой вашей шваброй ленивой.
Роман быстро встал, дожевывая на ходу.
— Я побежал, опоздаю. Вик, ну не дуйся. Вечером поговорим. Мам, спасибо за завтрак.
Он чмокнул мать в щеку — та подставила её с видом королевы, принимающей дань, — и бочком, бочком, словно краб, выскользнул из кухни. Хлопнула входная дверь.
Виктория осталась один на один с женщиной, которая только что методично, слой за слоем, уничтожила её личное пространство, прикрываясь заботой о бактериях. Галина Петровна села напротив, подвинула к себе чашку с чаем и пристально посмотрела на невестку.
— Ты, Вика, не смотри на меня волком. Я же вижу, что ты неряха. Мать тебя не научила, так хоть я научу. У Ромы должен быть идеальный быт. А ты... помады, чеки, таблетки... Хаос в сумке — хаос в голове. И в жизни.
Она отхлебнула чай, громко причмокнув.
— Кстати, я там в косметичке нашла кое-что интересное. Таблеточки в фольге. Не от головы. Мы с Ромой вечером это обсудим.
У Виктории похолодело внутри. Она вспомнила, что именно лежало во внутреннем кармашке косметички, под подкладкой, куда она спрятала блистер, чтобы он не мозолил глаза. Противозачаточные. Те самые, о которых Роман сказал «решай сама», а свекровь каждый ужин начинала с разговоров о внуках.
— Это не ваше дело, — прошептала Виктория.
— В моем доме, деточка, — Галина Петровна улыбнулась одними губами, глаза оставались ледяными, — все мое дело. Особенно то, что касается продолжения моего рода. Иди, умойся. На тебе лица нет. И косметичку просуши, а то завоняет.
— Садись, Рома. Руки мыть не обязательно, за стол мы пока не сядем. Сначала мы должны провести вскрытие.
Роман застыл в дверях кухни, не успев даже снять пиджак. Запахло разогретым борщом и надвигающейся грозой. Галина Петровна сидела во главе стола, положив тяжелые руки на клеенчатую скатерть. Перед ней, словно вещественные доказательства в зале суда или органы в анатомическом театре, были разложены вещи Виктории.
Это не было просто кучкой предметов. Это была инсталляция унижения. В центре лежал тот самый блистер с таблетками, выуженный из тайного кармашка косметички. Рядом — кружевное белье, которое Виктория купила месяц назад и прятала в глубине своего ящика с носками, зная ханжество свекрови. Сверху на черном кружеве лежал скомканный чек, разглаженный чьей-то старательной рукой. И, как вишенка на торте, открытый личный ежедневник Виктории, заложенный на определенной странице ржавым кухонным ножом.
Виктория стояла у окна, скрестив руки на груди так сильно, что пальцы побелели. Она не смотрела на мужа. Она смотрела на то, как уличный фонарь за окном моргает, пытаясь разгореться, и думала, что её жизнь в этой квартире напоминает эту жалкую лампочку.
— Что это? — Роман наконец сделал шаг вперед, его взгляд бегал с матери на жену и обратно. — Мам, зачем ты вывалила Викины трусы на обеденный стол? Мы же едим здесь.
— Мы здесь не едим, Роман. Мы здесь живем во лжи, — голос Галины Петровны был страшен своим спокойствием. Она не кричала. Она говорила тоном усталого хирурга, который обнаружил неоперабельную опухоль. — Посмотри на это. Внимательно посмотри.
Она ткнула указательным пальцем с коротким, некрашеным ногтем в блистер.
— Ты мне говорил, что вы работаете над внуками. Что Вика проверяется у врачей, что у вас просто «не получается». А это что? «Жанин». Противозачаточное. Я погуглила в телефоне. Это не витамины, Рома. Это яд, который она пьет каждый день, чтобы убить твой род. Чтобы ты остался пустыстоцветом.
— Вика? — Роман повернулся к жене. В его голосе не было поддержки, только растерянность и обида ребенка, у которого отняли конфету. — Ты же говорила, что это для цикла... Что врач прописал...
— А я говорила, что врачи сейчас — шарлатаны! — перебила свекровь, не давая Виктории открыть рот. — Но дело даже не в таблетках. Дело в гнили. Посмотри на чек. Четыре тысячи двести рублей. За что? За два лоскутка синтетики, которые даже задницу не прикрывают?
Галина Петровна брезгливо подцепила кружевные трусики двумя пальцами, словно дохлую мышь, и потрясла ими перед лицом сына.
— Твоя мать ходит в пальто, которому десять лет. Ты, Рома, ходишь в куртке с зашитым рукавом. Мы экономим на масле, берем по акции. А твоя жена, которая живет в моем доме, на всем готовом, спускает половину твоей зарплаты на разврат. Для кого это, Рома? Для тебя? Или для любовника? Честная женщина такое белье не носит. Такое носят девки, которых снимают на трассе.
— Прекратите, — тихо сказала Виктория. — Немедленно положите мои вещи.
— Молчать! — рявкнула Галина Петровна, и её спокойствие треснуло, обнажая черную бездну ненависти. — Ты будешь говорить, когда тебе разрешат! Ты в моем доме, жрешь мой хлеб, спишь на моих простынях и еще смеешь мне указывать? Я нашла этот чек в мусорном ведре, которое ты, неряха, забыла вынести. Я не поленилась, склеила. Потому что я веду бухгалтерию этой семьи. Я знаю, куда уходит каждая копейка. А ты — черная дыра!
Роман подошел к столу и устало опустился на стул. Он не смотрел на белье. Он смотрел на чек.
— Вик, ну правда... Четыре тысячи... Мы же на машину откладываем. Мама права, это как-то... нерационально. Зачем тебе такие дорогие? Можно же обычные купить, хлопковые.
Виктория медленно повернула голову. Она смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Это был не тот мужчина, с которым она целовалась под дождем три года назад. Это был придаток к кухонному гарнитуру, марионетка, нитки от которой крепко сжаты в кулаке женщины в халате.
— Ты сейчас серьезно обсуждаешь стоимость моих трусов, пока твоя мать называет меня проституткой? — спросила она ледяным тоном. — Рома, ты слышишь, что она несет? Она рылась в моем белье. Она достала это из шкафа. Она читала мой дневник!
— Дневник я открыла, чтобы убедиться в твоей психической нестабильности, — парировала Галина Петровна, кладя руку на блокнот. — И я не ошиблась. Тут написано: «Я задыхаюсь здесь, я ненавижу эту квартиру, ненавижу этот запах старости». Запах старости, значит? Мой запах?
Она процитировала это с выражением, смакуя каждое слово, как прокурор, зачитывающий приговор.
— Ты ненавидишь нас, Вика. Ты используешь моего сына. Ты живешь здесь, потому что тебе удобно, но ты презираешь нас. И эти таблетки — лучшее доказательство. Ты не хочешь от него детей, потому что считаешь нас ниже себя. Ты думаешь, ты королева, а мы — обслуга.
Роман закрыл лицо руками.
— Мам, хватит... Пожалуйста... У меня голова раскалывается. Давайте просто поедим и ляжем спать. Вика больше не будет покупать дорогое. И таблетки бросит. Вик, ну пообещай ей, чтобы она успокоилась. Скажи, что бросишь. Мы же семья.
Виктория смотрела на сгорбленную спину мужа. В этот момент что-то внутри неё щелкнуло и умерло. Не было больше ни любви, ни жалости, ни надежды, что «все наладится», если переехать. Проблема была не в квартире. Проблема была в ДНК этой семьи, где личное пространство считалось вражеской территорией, подлежащей зачистке.
Галина Петровна торжествующе оглядела поле битвы. Она видела, что сын сломлен, что он на её стороне. Она победила. Она доказала, что эта чужая девка — враг.
— Она ничего не пообещает, Рома, — сказала свекровь, сгребая белье и таблетки в кучу, как мусор. — Потому что она пустая. В ней нет женского начала, нет уважения к старшим, нет совести. Я завтра же запишу тебя к своему гинекологу, Вика. Проверим, не натворила ли ты там чего этими таблетками. И спираль проверим, вдруг стоит. Я лично проконтролирую. Зайдешь в кабинет вместе со мной.
Она встала, взяла кастрюлю с плиты и с грохотом поставила её на стол, рядом с кружевными трусами.
— А теперь ешьте. Борщ остыл, пока я вам глаза открывала.
Виктория молча подошла к столу. Она взяла свой ежедневник, взяла таблетки, скомкала белье и сунула всё это в карманы домашней кофты.
— Я не буду есть этот борщ, — сказала она тихо. — Я сыта. По горло сыта.
— Ишь ты, цаца, — усмехнулась Галина Петровна, наливая сыну полную тарелку. — Ну и голодай. Фигуру блюдешь для любовников? Иди, проветрись. А ты, Рома, ешь. Тебе силы нужны, ты мужик в доме.
Роман послушно взял ложку. Он даже не посмотрел, как его жена вышла из кухни. Звук втягиваемой жидкости смешался с тиканьем часов. Это был звук окончательного предательства, чавкающий, сытный и необратимый.
— Ты сейчас серьезно? Из-за супа?
Роман стоял в дверном проеме спальни, опираясь плечом о косяк. В руке он все еще держал кусок хлеба, надкушенный с одного края. Он выглядел не столько расстроенным, сколько искренне озадаченным, словно у него на глазах сломался удобный, привычный механизм, и он не знал, по какой кнопке ударить, чтобы тот снова заработал.
Виктория не ответила. Она молча открыла шкаф и достала с верхней полки чемодан. Пыль серым облаком взметнулась в луче света, но она даже не чихнула. Звук расстегиваемой молнии прозвучал в тишине квартиры как выстрел — резко, сухо и окончательно.
— Вика, ну это детский сад, — Роман сделал шаг в комнату, но не подошел близко, словно боялся заразиться ее решимостью. — Мама просто погорячилась. У нее давление, ты же знаешь. Она старой закалки, для нее эти кружева... ну, как красная тряпка. Давай ты просто уберешь чемодан, мы сейчас выйдем, попьем чаю, ты скажешь, что погорячилась, и все забудут.
Виктория методично укладывала вещи. Джинсы, свитера, две блузки. Она не бросала их как попало, не комкала. Она сворачивала их в тугие рулоны, экономя место. Это были движения не истерички, а человека, который эвакуируется из зоны бедствия и знает, что второго шанса забрать необходимое не будет.
— Я не погорячилась, Рома, — сказала она ровным, безжизненным голосом, не поворачивая головы. — Я прозрела.
— Да что случилось-то? — взорвался он, взмахнув хлебом. Крошки полетели на ковер. — Ну порылась в сумке, подумаешь! Она же мать! Она беспокоится! Ты сама дала повод этими таблетками. Зачем ты врала? Мы же хотели детей!
Виктория замерла с вешалкой в руке. Медленно, очень медленно она повернулась к мужу.
— Мы? — переспросила она. — Нет, Рома. Детей хотела твоя мама. Чтобы было кому передать этот склеп с дубовым паркетом и коллекцию хрусталя. А ты просто кивал, потому что боишься открыть рот. Ты даже сейчас, когда она назвала твою жену шлюхой и вывернула мое белье на обеденный стол, стоишь и жуешь ее хлеб.
— Не утрируй, — Роман поморщился, словно от зубной боли. — Никто тебя шлюхой не называл. Она сказала «девки с трассы». Это метафора. И вообще, ты живешь в ее квартире, могла бы проявить уважение к ее правилам.
Виктория швырнула вешалку на кровать.
— В том-то и дело, Рома. Я жила в ее квартире. А должна была жить с мужем. Но у меня нет мужа. У меня есть соседка по комнате Галина Петровна и ее домашний питомец.
Она захлопнула чемодан. Щелкнули замки. Этот звук отрезал прошлую жизнь, как гильотина. Она оглядела комнату. На тумбочке осталась их свадебная фотография в дешевой рамке. Виктория на секунду задержала на ней взгляд, а потом решительно отвернулась. Пусть остается. Это часть интерьера, как и пыльные шторы, которые нельзя менять.
Она взяла чемодан за ручку и покатила его к выходу. Колесики глухо загрохотали по паркету. Роман попятился, освобождая проход, но не сделал ни одной попытки остановить ее. Он выглядел потерянным и жалким в своих растянутых трениках.
В коридоре их уже ждали. Галина Петровна стояла, скрестив руки на груди, блокируя выход на кухню, но оставляя свободным путь к входной двери. Она уже не была в халате — успела переодеться в свое «парадное» домашнее платье, словно готовилась к торжественному мероприятию. Ее лицо выражало холодное торжество.
— Далеко собралась? — спросила она, не глядя на невестку, а инспектируя взглядом чемодан. — Надеюсь, столовое серебро не прихватила? А то знаю я вас, тихушниц. Сначала таблетки прячут, потом ложки пропадают.
— Мам, ну какие ложки... — слабо пискнул Роман из-за спины жены.
— Цыц! — не повышая голоса, осадила его мать. — Проверять надо все. Доверие — это для дураков.
Виктория остановилась. Ей хотелось рассмеяться, но смех застрял где-то глубоко в груди колючим комом. Она достала из кармана связку ключей. Металлический брелок в виде половинки сердца звякнул.
— Ваши ложки мне даром не нужны, Галина Петровна. Как и ваши советы, ваши борщи и ваш сын.
Она не положила ключи на тумбочку. Она разжала пальцы, и связка с грохотом упала на пол, прямо к ногам свекрови, на тот самый паркет, который «не любит ударов».
Галина Петровна дернулась, как от пощечины, но тут же взяла себя в руки.
— Хамка, — констатировала она с удовлетворением. — Я всегда говорила, Рома. Порода не та. Дворняжка. Иди, иди. Скатертью дорога. Только потом не приползай прощения просить, когда деньги кончатся. Обратно не пущу.
Виктория взялась за ручку входной двери. Металл холодил ладонь. Это был самый приятный холод в ее жизни.
— Не приползу, — сказала она, глядя прямо в бесцветные глаза свекрови. — И вы, Рома, не звоните. Я меняю номер.
Она открыла дверь и шагнула на лестничную площадку. Воздух подъезда, пахнущий сыростью и чужим табаком, показался ей слаще альпийских лугов.
Дверь за ее спиной не захлопнулась сразу. Она услышала голос Галины Петровны, деловитый и быстрый, как будто ничего экстраординарного не произошло, просто вынесли крупногабаритный мусор.
— Рома, запри на верхний замок. И не стой столбом, дует. Иди доедай, остынет совсем.
Дверь закрылась. Щелкнул засов.
В квартире воцарилась тишина. Галина Петровна подобрала ключи с пола, брезгливо обтерла их краем подола и повесила на крючок. Затем она решительным шагом направилась в спальню сына.
Роман все еще стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. В его голове было пусто. Он чувствовал странную легкость, смешанную со страхом, но привычка подчиняться была сильнее любых эмоций.
Из спальни донесся звук открываемого окна.
— Фу, какой спертый воздух, — донесся голос матери. — Рома! Иди сюда. Надо матрас перевернуть. И белье снять. Я сейчас все перестираю. Чтобы ни духу ее, ни запаха этой химии не осталось. Завтра же клининг вызовем, пусть паром пройдутся.
Она вышла из комнаты с охапкой постельного белья, на котором они спали еще полчаса назад. Лицо ее было спокойным и просветленным. Она вернула себе контроль. Территория была зачищена.
— Мам... она ушла, — пробормотал Роман.
— И слава богу, сынок, — Галина Петровна потрепала его по щеке свободной рукой, как маленького. — Баба с возу — кобыле легче. Ты у меня видный, перспективный. Найдем тебе хорошую девочку. Скромную. Из приличной семьи, чтобы маму уважала. А сейчас иди, ешь. Я там сметанки положила.
Роман вздохнул, шаркнул тапком и покорно побрел на кухню, где на столе, рядом с грязной тарелкой, все еще лежало забытое, сморщенное кружевное белье, которое его мать брезгливо смахнула на пол по дороге к стиральной машине. Он сел, взял ложку и начал есть остывший, подернутый жирной пленкой борщ. Жизнь налаживалась. Жизнь возвращалась в привычное, безопасное, стерильное русло…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ