«Даш, ты чего застыла? Иди к нам, не стой в дверях!» — позвал Виталик тоном, будто я в собственном доме была не хозяйкой, а незваной гостьей. А ведь я вышла из своей ванной, в своем халате, с полотенцем на мокрых волосах, и обомлела. В коридоре топтался мужичок лет шестидесяти, седоватый, в растянутых трениках и клетчатой рубашке, пуговицы на которой были застегнуты как попало. От него исходило неприятное амбре квашеной капусты с примесью затхлости. Я его никогда раньше не видела. Видок у него был потрепанный жизнью, но глаза горели живым, нагловатым и, как выяснилось впоследствии, беспардонным огнем.
«Это дядя Паша», — представил Виталик, протягивая мужичку мои ключи. Ключи от моей машины, на которую я копила три года. Машины, в которую я вложила столько нервов, сколько не вкладывала ни в один свой роман, включая, как ни горько это признавать, наш с Виталиком брак.
«Что происходит? — вырвалось у меня сдавленным шепотом. — Что все это значит? Зачем ты отдаешь мои ключи? Мне через час уже ехать».
«Дяде Паше нужно рассаду на дачу перевезти, — буднично пояснил Виталик. — Ты же помнишь, я тебе про него рассказывал. Он мне комнату сдавал, когда я учился. А сейчас живет неподалеку. Ну как такому человеку не помочь?»
Дядя Паша кивнул мне так, словно мы были старинными друзьями, словно нас с ним тоже что-то связывало.
«Виталь, — я оттянула мужа в сторону, — у меня через полтора часа смена начинается. Мне машина необходима».
«Ну, на метро доедешь, не беда», — невозмутимо ответил муж.
"У Виталика всё было "не беда", как говорится. Подумаешь, вставать на полтора часа раньше, подумаешь, толкаться в переполненном вагоне. Ну и жена, конечно.
— Дай ему свою машину, — предложила я, изо всех сил стараясь сохранять здравый рассудок и спокойствие. — У тебя же тоже есть автомобиль.
И тут Виталик уставился на меня с упрёком и недоумением.
— Но у меня белые кожаные сиденья! — возмутился он. — Рассада всё испачкает, там же земля, горшки…
— А у меня, значит, можно пачкать?! — не выдержала я.
— У тебя тканевые, — буркнул Виталик, словно это решало все проблемы.
Дядя Паша, словно обеспокоенный пустяком, переминался с ноги на ногу, украдкой поглядывая на свои дешёвые наручные часы с металлическим браслетом, из тех, что продают в подземных переходах. Видимо, спешил. Рассада, небось, сама себя не довезёт.
— Виталь, он не вписан в мою страховку, — сказала я, решительно забрав у него ключи. — Случись что — платить мне.
— Да что случится-то? — отмахнулся муж, будто это была мелочь. — Он сорок лет за рулём!
— Надо было заранее договариваться! — парировала я. — Предупреждать! Я бы хоть такси заказала!
Дядя Паша вдруг хмыкнул и покачал головой с выражением горького сожаления.
— Эх, Виталька… Женился — изменился. Раньше ты таким не был.
И тут Виталик, с которым мы прожили три года, который клялся, что я для него — главное сокровище на свете, взбеленился. Вырвал ключи из моих рук, сунул их дяде Паше, а потом повернулся ко мне и заорал:
— Жадина! Ты просто жадина! Человеку помочь не можешь, тебе машину жалко больше, чем людей!
А довольный дядя Паша, словно призрачный укор, уже быстренько топал вниз по лестнице, пока мы не передумали."
«Он мне не знакомый, – отрезала я. – И уж точно не мои проблемы. Я вижу его впервые. Он заявляется ко мне домой в субботнее утро, рушит все мои планы. Почему я должна входить в чье-то положение, жертвовать чем-то ради другого человека?»
Виталик, хлопнув дверью, удалился в спальню. Я же отправилась на работу, утопая в гуще метрополитена.
Поездка в вагоне стала для меня временем размышлений. Припомнилось, как он когда-то задумчиво изрек: «У нас в семье принято дорожить дружбой». Тогда эти слова звучали возвышенно, почти благородно. Но время расставило все по своим местам, показав, что такое «дружба» для него – понятие весьма гибкое. И распространяется оно на всех, кроме меня.
Эта вездесущая дружба касалась одноклассников, с коими он не виделся два десятка лет, бывших коллег, которых он откровенно недолюбливал, соседей по даче его родителей, даже случайных спутников в поезде.
До сих пор перед глазами стоит картина: он два часа вез какого-то мужика с вокзала, потому что «ну человек же попросил».
Человек попросил. Ему помогали все, кроме меня. А я, значит, не человек, а всего лишь жена? Мне положено безответно понимать, терпеть и не сметь возражать.
Вечером дядя Паша вернул машину.
Увидев ее со двора, я сначала недоумевала: что за пятна по бокам, почему фара светит как-то косо? Подойдя ближе, я осознала: это грязь. Засохшая земля на порогах, крыльях, стеклах. А по запаху стало ясно – налипла на машину не только земля, но и навоз. Словно ее протащили сквозь свиноферму.
Я отворила дверь. Резкий, едкий запах ударил в нос, я закашлялась от неожиданности. Это был табачный дым, такой густой и въедливый, что глаза защипало. Мое любимое водительское сиденье, на которое я потратила полдня, подбирая чехол, было прожжено.
На нем красовалась дыра с пятирублевую монету. Оплавленные, коричневые края оплавленного металла. На коврике – комья грязи, а на пассажирском сиденье – клочья собачьей шерсти.
Видимо, дядя Паша решил покатать в моей машине пса. Ведь чехол на сиденье был забрызган грязью. На нем отчетливо угадывались отпечатки собачьих лап.
А фара… левая фара оказалась разбита. Как я и предсказывала. Ее неровный свет сразу посеял во мне тревогу, хотя до последнего я тешила себя надеждой, что показалось. Осколки стекла торчали, словно гнилые зубы.
Я позвонила Виталику.
— Спускайся немедленно! — процедила я сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая крик.
Он спустился, взглянул и мгновенно побледнел. Затем, почесав затылок, произнес:
— Ну и что? Это же… Ну, случайно, наверное, вышло…
— Случайно курили в машине? — не выдержала я. — Случайно возили собаку? Случайно садились в чистую машину в грязных сапогах? И даже коврик за собой не вытряхли! Не извинились! Позвони своему дяде Паше. Пусть возмещает ущерб, — отрезала я.
— Даш, он же не специально… — промямлил Паша, с надеждой глядя на меня. — Ну откуда у него деньги? Он же пенсионер.
— Ещё квартирантов пустит, — наседала я, чувствуя, как внутри закипает гнев. — В конце концов, это не моя забота. Пусть кредит возьмет! Это вообще не наши проблемы! Звони!
Виталик, ссутулившись, набрал номер. Я слышала, как дядя Паша на том конце провода что-то невнятно бормотал про «своих людей», про «ну что ты как неродной», про «мелочи это всё», про «бабские истерики на ровном месте» и, конечно же, про «подкаблучника».
Возмещать он и не думал.
— Какие могут быть деньги между своими? — раздался его голос, полный снисходительного презрения.
Виталик повесил трубку и долго молчал, оглушённый. Он медленно обвёл взглядом прожженное сиденье, разбитую фару. Потом посмотрел на грязь, которую теперь предстоит отмывать мне. Ну а кому же ещё? И, наконец, произнёс, словно смирившись с неизбежным:
Я завтра ее на мойку свожу.
Но его наглость, право, просто поражает! Не прошло и недели, как ровно в субботу, в семь утра, раздался настойчивый звонок в дверь. На пороге стоял дядя Паша, сияющий, словно солнце, с банкой огурцов – вроде как подарок.
— Виталька, выручай! — защебетал он радостно. — Рассаду опять везти надо!
И тут Виталик, впервые на моей памяти, просто сказал:
— Нет.
Без экивоков, без объяснений, без «ну ты пойми». Просто «нет». И захлопнул дверь. Затем он обернулся ко мне, и я увидела в его глазах какое-то горькое прозрение, будто человек лишь сейчас осознал, что всю жизнь расплачивался по счетам, которых никогда не имел.
— Прости меня, — тихо сказал он. — Ты была права. Он действительно безалаберный. Но дело не в этом. Я не имел права распоряжаться твоим без твоего ведома.
— Забудь, — вздохнула я и обняла его.
Так мы и стояли в коридоре, окутанные тишиной. А за дверью, удаляясь, слышались шаркающие шаги дяди Паши, уносящего свои огурцы и рассаду.
С тех пор наш сосед дядя Паша с нами больше никогда не здоровался.
Как вы считаете правильно ли поступил мой муж?Или всё таки он повёл себя слишком грубо?Лично мне нет,мне было жаль себя и свою машину,а мужа я простила.