Леонид поднимался по знакомой лестнице медленно, будто каждая ступень давалась ему с усилием. Он не торопился, хотя знал, что мать дома и, скорее всего, ждет его, как всегда, с тревогой и теплом. В подъезде пахло чем-то вареным и старой краской, и этот запах почему-то усиливал его внутреннюю тяжесть. Он сжал в руке ключ, остановился на секунду перед дверью, словно собираясь с мыслями, и только потом открыл.
В квартире было тихо, уютно и по-домашнему тепло. Из кухни доносился легкий запах вчерашнего ужина. В комнате, у окна, сидела Антонина Тимофеевна. Она, как обычно, вязала, аккуратно, сосредоточенно, слегка прищурившись. Рядом лежал клубок мягкой пряжи и уже готовые маленькие игрушки: зайчики, мишки, какие-то сказочные зверьки с добрыми мордочками.
Леонид задержал взгляд на этих игрушках и невольно вздохнул. Сколько раз он спрашивал мать, зачем ей это все. И каждый раз она отвечала одно и то же.
— Чтобы со скуки не умереть, — тихо говорила она тогда, не поднимая глаз.
Он вошел, прикрыв за собой дверь, и тихо сказал:
— Мам, это я.
Антонина Тимофеевна сразу подняла голову, и ее лицо оживилось. Она отложила вязание, быстро встала, поправила платок на плечах и поспешила к нему.
— Лень, сынок, пришел, — сказала она с легкой улыбкой, но в голосе уже звучала тревога. — Что-то ты не предупреждал.
Она внимательно посмотрела на него, и ее взгляд стал пристальнее.
— Разувайся, проходи. Я сейчас тебя покормлю. У меня со вчерашнего дня пюре и котлеты остались, разогрею быстро.
Леонид кивнул, не споря. Он молча снял куртку, повесил ее на крючок и прошел на кухню. Там все было так, как он помнил с детства: аккуратно, чисто, каждая вещь на своем месте. Даже скатерть лежала ровно, без единой складки.
Он сел за стол, опустив плечи, и уставился в одну точку.
Антонина Тимофеевна тем временем уже хлопотала у плиты. Она ловко поставила сковороду, включила газ, достала тарелки. Но время от времени она украдкой поглядывала на сына.
— Лень, — наконец не выдержала она, ставя перед ним тарелку, — что с тобой? Ты какой-то мрачный сегодня. На работе опять что-то?
Леонид провел рукой по лицу, словно стирая усталость, и тихо ответил:
— Мам, дело не в работе… — он сделал паузу, подбирая слова. — Дело в Инге.
Антонина Тимофеевна замерла на мгновение, а потом медленно села напротив него.
— Что она натворила? — осторожно спросила она, внимательно глядя на сына.
Леонид усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни иронии, только усталость.
— Почему сразу натворила… — сказал он, глядя в тарелку. — Просто я решил развестись.
Слова повисли в воздухе, и в кухне стало как будто холоднее.
Антонина Тимофеевна не сразу нашлась, что сказать. Она смотрела на сына, будто пыталась понять, шутит он или говорит серьезно.
— Развестись? — переспросила она тихо, почти шепотом. — Лень, ты сейчас серьезно?
— Серьезно, — кивнул он, не поднимая глаз. — Устал я, мам. Очень устал.
Она сложила руки на столе и немного наклонилась вперед.
— От чего устал? — мягко спросила она. — От жены устал?
Леонид тяжело вздохнул.
— От всего устал. От ее постоянного недовольства, от этих замечаний… — он сжал вилку в руке. — Такое ощущение, что я дома не живу, а на проверке нахожусь.
Антонина Тимофеевна слушала, не перебивая. Она знала: если сейчас начать спорить, он только замкнется.
— Вот скажи, мам, — продолжил он, поднимая на нее взгляд, — если я рубашку оставлю в спальне, а не отнесу в корзину, это что, преступление?
— Ну… — осторожно начала она.
— Нет, ты послушай, — перебил он, и в голосе его появилась резкость. — Она сразу: “Лень, у нас есть корзина для грязного белья”. И тут же бросает рубашку мне на плечо, как будто я не муж, а… — он замолчал, не договорив.
Антонина Тимофеевна тихо сказала:
— Сынок, но тебе ведь нетрудно самому отнести…
— Да не в этом дело! — резко ответил он и тут же осекся, увидев, как мать вздрогнула. — Прости… Я не хотел… Просто… это постоянно, понимаешь? Постоянно.
Он провел рукой по волосам, стараясь успокоиться.
— Про носки вообще молчу, — добавил он уже тише. — Если они вдруг окажутся не там, где надо, все, трагедия. Замечания, упреки… Как будто я не человек, а ребенок какой-то.
Антонина Тимофеевна вздохнула.
— А ты ей говоришь об этом? — спросила она мягко.
— Говорю, — кивнул Леонид. — Только толку ноль. У нее всегда один ответ: “Я хочу порядка во всем”. А я, получается, этот порядок нарушаю.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.
— А сегодня вообще… — начал он и замолчал.
— Что сегодня? — тихо подтолкнула его мать.
— Сказала, что надо плитку в ванной менять, — ответил он, снова опуская взгляд. — Я ей говорю: найди плиточника, пусть сделают. А она: “А зачем мне муж тогда нужен?”
Антонина Тимофеевна покачала головой.
— И что ты?
— А что я… — горько усмехнулся Леонид. — Я что, мастер на все руки? Я и так на работе целыми днями. Прихожу домой, хочу отдохнуть, а не плитку класть.
Он замолчал, потом добавил уже совсем тихо:
— Я не хочу, чтобы она меня бросила, мам.
Антонина Тимофеевна удивленно подняла брови.
— Так ты же сам говоришь, что разводиться хочешь…
— Потому что не хочу, чтобы она первой это сделала, — признался он, сжав губы. — Представляешь, если уйдет? Мужики на работе начнут: “Ага, хорошая жена ушла, значит, муж плохой”.
Мать посмотрела на него долго и пристально.
— Лень… — сказала она мягко, — ты сейчас не о людях думай, а о себе. О том, что у вас происходит на самом деле.
Он ничего не ответил. В кухне повисла тишина. Только тихо тикали часы на стене.
Антонина Тимофеевна медленно встала, подошла к окну и на секунду отвернулась, чтобы сын не видел ее лица. Она вспомнила, как всего два с половиной года назад он приходил сияющий, счастливый, говорил, что нашел лучшую женщину на свете. Что ему все завидуют.
И вот теперь этот же человек сидел перед ней, уставший, растерянный, словно потерявший опору.
Она вернулась к столу и тихо сказала:
— Лень, не руби с плеча. Это ведь не в магазин сходить. Брак — это… — она запнулась, подбирая слова, — это работа. С двух сторон.
Он молчал, но было видно, что слушает.
— Старайся больше помогать ей, — продолжила она. — Может, она и правда устает…
Леонид горько усмехнулся.
— Мам, да я только этим и занимаюсь.
Она не стала спорить. Только тихо вздохнула.
В этот момент она вдруг ясно почувствовала страх. Тот самый, который прятала много лет. Страх, что судьба сына повторит ее собственную.
Она посмотрела на него и подумала: “А вдруг и правда… надоест он Инге… и уйдет она”.
И от этой мысли ей стало холодно.
Леонид доел молча. Он почти не чувствовал вкуса еды, хотя пюре было мягким, как в детстве, а котлеты сочными и ароматными. Антонина Тимофеевна сидела напротив и наблюдала за сыном, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не смутить его. Но взгляд ее все равно возвращался к нему снова и снова.
Когда он отложил вилку, она тихо спросила:
— Добавки положить?
— Нет, мам, спасибо, — ответил Леонид, слегка качнув головой. — Я наелся.
Он отодвинул тарелку и провел рукой по столу, словно разглаживая невидимые складки. Было видно, что он не знает, куда деть руки, куда направить мысли.
Антонина Тимофеевна поднялась, убрала посуду, поставила чайник.
— Чай будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Буду, — ответил он тихо.
Она заварила чай, разлила по чашкам, поставила на стол вазочку с вареньем. Все движения были привычными, отработанными, но в них чувствовалась какая-то внутренняя сосредоточенность, будто она пыталась выиграть время, чтобы собраться с мыслями.
Когда она снова села напротив сына, в кухне воцарилась спокойная, почти домашняя тишина. Только пар от чая поднимался вверх тонкой струйкой.
— Лень, — начала она осторожно, — а ты с Ингой спокойно разговаривал? Без криков, без обид?
Леонид усмехнулся и покачал головой.
— Сначала спокойно, — ответил он, делая глоток чая. — А потом… как всегда. Она начинает с одного, я отвечаю, и понеслось.
— А с чего начинается? — спросила мать, внимательно глядя на него.
Он задумался на секунду.
— С мелочей, — сказал он наконец. — Всегда с мелочей. То я не туда поставил кружку, то полотенце не так повесил, то опять носки… — он махнул рукой. — Смешно даже.
Антонина Тимофеевна тихо заметила:
— Мелочи, Лень, часто и рушат самое важное.
Он посмотрел на нее, нахмурившись.
— Так что, я виноват? — спросил он с раздражением. — Ты это хочешь сказать?
Она покачала головой.
— Я не ищу виноватых, сынок, — ответила она спокойно. — Я пытаюсь понять.
Он отвел взгляд.
— Понимать там нечего, — буркнул он. — Ей всегда мало. Я работаю, деньги приношу, по дому стараюсь помогать… А ей все не так.
Антонина Тимофеевна немного помолчала, а потом сказала:
— А ты когда последний раз делал что-то не потому, что надо, а потому что хотел сделать ей приятно?
Леонид поднял брови.
— В смысле?
— Ну вот просто так, — пояснила она. — Без причины. Цветы принес, например. Или ужин приготовил.
Он задумался, потом хмыкнул.
— Мам, ну это же не главное, — сказал он. — Мы же не подростки.
— Не подростки, — согласилась она мягко. — Только знаешь, что странно? Чем старше люди становятся, тем сильнее им нужно внимание.
Он не ответил, но в его взгляде мелькнула неуверенность.
— Ты говоришь, она вечно недовольна, — продолжила Антонина Тимофеевна. — А может, она просто не умеет по-другому сказать, что ей чего-то не хватает?
— Чего ей не хватает? — резко спросил он. — У нее все есть.
— Всего не бывает, Лень, — тихо ответила мать.
Он раздраженно откинулся на спинку стула.
— Мам, ты сейчас ее защищаешь, — сказал он. — Хотя сама же говорила, что жена у меня… не самая лучшая.
Антонина Тимофеевна вздохнула и опустила взгляд в чашку.
— Говорила, — призналась она. — И, может, была неправа.
Леонид удивленно посмотрел на нее.
— В смысле?
Она немного помолчала, собираясь с мыслями.
— Я ведь видела только то, что мне показывали, — сказала она наконец. — Приходила к вам: на столе сосиски с макаронами. Думала: не старается, не заботится. А теперь вот думаю… — она подняла на него глаза, — может, она просто устает?
— Устает? — переспросил он. — От чего? От салонов?
— Не только от них, — спокойно ответила мать. — Работа у нее есть? Есть. Дом на ней? На ней. Ты говоришь, порядок идеальный. Это тоже силы требует.
Леонид замолчал.
— Ты сам сказал, что она все успевает, — добавила Антонина Тимофеевна. — Значит, не такая уж Инга и легкомысленная.
Он провел рукой по лицу.
— Я не говорю, что она плохая, — сказал он уже тише. — Просто… с ней тяжело.
— А ей с тобой легко? — мягко спросила мать.
Он поднял на нее глаза, и в них мелькнуло раздражение.
— Ты опять…
— Я не обвиняю тебя, — перебила она его спокойно. — Я просто хочу, чтобы ты подумал не только о себе.
Леонид долго молчал. В его голове словно что-то сдвигалось, но он пока не мог это принять.
— Она меня не слышит, — сказал он наконец, почти шепотом. — Я ей говорю, что устал, что мне тяжело… Все это пролетает будто мимо.
Антонина Тимофеевна вздохнула.
— А ты ее слышишь?
Он не ответил. Тишина снова наполнила кухню. Через некоторое время он встал.
— Ладно, мам, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Я пойду.
Она тоже поднялась.
— Уже? — спросила она с легким разочарованием.
— Да, — ответил он. — Надо еще заехать кое-куда.
Она подошла к нему, поправила воротник его рубашки как в детстве, когда он собирался в школу.
— Лень, — тихо сказала она, — ты не спеши с решением. Подумай еще.
Он кивнул, но взгляд отвел.
— Подумаю, — коротко ответил он.
Он надел куртку, обулся и уже у двери остановился.
— Мам, — сказал он, не оборачиваясь, — а если я все-таки разведусь… ты не будешь против?
Антонина Тимофеевна замерла.
— Я… — начала она и запнулась. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.
Он медленно улыбнулся.
— Я тоже этого хочу, — сказал он тихо и вышел.
Дверь закрылась, и в квартире снова стало тихо. Антонина Тимофеевна подошла к окну и отодвинула занавеску. Она увидела, как сын выходит из подъезда, как идет по двору сгорбленный, словно несет на плечах невидимый груз.
Она долго смотрела ему вслед. В груди у нее сжалось.
Она вспомнила своего мужа. Как он однажды точно так же вышел из дома и больше не вернулся. Тогда ей казалось, что мир рухнул. Она осталась одна с ребенком, с болью, с обидой, но никому этого не показывала.
— Жениться надо один раз и на всю жизнь, — тихо сказала она вслух, словно споря с кем-то невидимым.
Но тут же горько усмехнулась.
— Только жизнь… она по-своему решает.
Она стояла у окна, не двигаясь, и мысли ее путались. С одной стороны, ей хотелось сказать сыну: “Терпи, сохраняй семью”. С другой, она видела, как ему тяжело.
И вдруг ее пронзила мысль, от которой стало по-настоящему страшно.
“А вдруг он ей надоест… и она сама его бросит?”
Она резко отвернулась от окна и пошла к столу. Взяла телефон, подержала его в руках, будто сомневаясь.
— Нет, — прошептала она. — Нельзя так оставлять.
Она набрала номер сына. Гудки показались ей бесконечными.
Наконец он ответил:
— Да, мам?
Она на секунду закрыла глаза, собираясь с духом.
— Лень, — сказала она тихо, но твердо, — поступай так, как считаешь правильным.
На другом конце повисла пауза.
— Ты уверена? — спросил он удивленно.
Она глубоко вздохнула.
— Уверена, — ответила она. — Это твоя жизнь. Тебе с этим жить, не мне.
Он молчал, и она продолжила:
— Только, сынок… — ее голос дрогнул, — не делай этого из страха. Ни из страха, что она уйдет, ни из страха, что люди скажут.
— Хорошо, мам, — тихо ответил он.
Она хотела сказать что-то еще, но не смогла.
— Ладно, — сказала она наконец. — Береги себя.
— И ты, — ответил он и отключился.
Антонина Тимофеевна медленно опустила телефон на стол и села. В комнате было тихо, но внутри у нее все шумело.
Леонид не поехал «куда-то», как сказал матери. Он долго шел пешком, не замечая ни прохожих, ни машин. Холодный воздух немного отрезвлял, но мысли все равно путались, словно клубок, который невозможно распутать.
Он сам не заметил, как оказался возле своего дома. Постоял у подъезда, глядя на окна, за которыми горел свет. Там, на четвертом этаже, была его квартира. Его дом. Или уже не его?
Он медленно поднялся по лестнице. На этот раз каждый шаг отдавался в голове глухим эхом. Он достал ключи, но долго не решался открыть дверь. Внутри было тихо, и это тишина настораживала.
Наконец он повернул ключ. Дверь открылась без скрипа. В прихожей горел мягкий свет. Все было на своих местах: обувь аккуратно расставлена, куртки ровно висят, ни пылинки, ни лишней вещи. Тот самый идеальный порядок, который раньше казался ему нормой, а теперь почему-то раздражал.
— Инга? — позвал он, закрывая за собой дверь.
— Я на кухне, — раздался ее голос, спокойный, ровный, без привычной резкости.
Леонид удивился. Обычно в голосе Инги всегда чувствовалась нотка напряжения, словно она была готова в любой момент сделать замечание.
Он прошел на кухню. Инга стояла у стола, нарезала овощи. На ней было домашнее платье, аккуратное, как всегда, волосы собраны, лицо ухоженное. Даже дома она выглядела так, будто собиралась куда-то выйти.
Она подняла на него глаза.
— Ты поздно сегодня, — сказала она, не отрываясь от ножа. — Я уже подумала, что ты решил не возвращаться.
В ее голосе не было ни упрека, ни тепла. Просто констатация. Леонид снял куртку, повесил ее и сел за стол.
— У матери был, — ответил он коротко.
Инга слегка усмехнулась.
— Понятно, — сказала она и продолжила резать.
Он наблюдал за ней несколько секунд. Ее движения были точными, выверенными, почти механическими.
— Инга, — наконец произнес он, — нам надо поговорить.
Она остановилась. Медленно положила нож на доску, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему.
— Я тоже так думаю, — сказала она спокойно. — Я ждала, когда ты это скажешь.
Леонид нахмурился.
— В смысле?
Она подошла к столу и села напротив.
— В прямом, Лень, — ответила она, глядя ему в глаза. — Мы уже давно не разговариваем нормально. Только спорим.
Он вздохнул.
— Вот и давай поговорим, — сказал он.
Инга чуть наклонила голову.
— Давай, — согласилась она.
Несколько секунд они молчали, будто оба не знали, с чего начать. Наконец Леонид сказал:
— Я сегодня сказал матери, что хочу развестись.
Инга не вздрогнула, не удивилась. Только на секунду прикрыла глаза, словно ожидала этих слов.
— Я догадывалась, — тихо сказала она.
Он удивленно посмотрел на нее.
— Серьезно?
Она слабо улыбнулась.
— Лень, это видно, — ответила она. — Ты давно стал чужим.
Его будто кольнуло.
— Чужим? — переспросил он.
— Да, — ответила она. — Ты приходишь домой, но тебя как будто нет. Ты раздражаешься по любому поводу, отмахиваешься от меня… — она сделала паузу. — Ты уже давно не со мной.
Леонид сжал губы.
— А ты думаешь, мне легко? — сказал он сдержанно. — Ты постоянно ко мне придираешься. К каждой мелочи.
Инга пристально посмотрела на него.
— Я не придираюсь, — сказала она тихо. — Я прошу.
— Просишь? — усмехнулся он. — Это ты называешь «просишь»?
Она не повысила голос.
— Да, — спокойно ответила она. — Потому что я не хочу жить в беспорядке. Мне важно, чтобы дома было уютно.
— Уютно? — переспросил он. — Это ты называешь уютом? Когда я боюсь лишний раз что-то не так положить?
Инга нахмурилась.
— Ты преувеличиваешь, — сказала она.
— Нет, — резко ответил он. — Я говорю, как есть.
Она помолчала, потом тихо сказала:
— А я говорю, как чувствую.
Леонид замолчал. Инга продолжила:
— Ты думаешь, мне нравится постоянно тебе напоминать? — спросила она. — Думаешь, я кайфую от этого?
Он удивленно посмотрел на нее.
— А зачем тогда?
Она вздохнула.
— Потому что иначе все разваливается, — сказала она. — Я стараюсь держать дом, порядок, работу… все на себе. А ты… — она запнулась, — ты как будто не замечаешь.
— Я не замечаю? — возмутился он. — Я работаю, деньги приношу!
— Я тоже работаю, — спокойно ответила она. — И тоже устаю.
Он замолчал. Инга смотрела на него долго, потом сказала:
— Лень, ты когда последний раз спрашивал, как у меня дела?
Он открыл рот, но не нашелся, что ответить.
— Вот видишь, — тихо сказала она.
В комнате стало тяжело, словно воздух загустел.
— А плитка? — вдруг сказал он, словно цепляясь за аргумент. — Ты сказала, что я должен сам ее менять.
Инга слегка улыбнулась, но в этой улыбке была усталость.
— Я сказала не это, — ответила она. — Я сказала, что хочу, чтобы ты участвовал. Чтобы это был наш дом, а не мой проект.
Он нахмурился.
— Я предложил нанять мастера.
— Да, — подтвердила она. — И это нормально. Но ты сказал это так… — она задумалась, подбирая слова, — будто тебе вообще все равно.
Леонид опустил взгляд.
— Может, и все равно, — пробормотал он.
Инга вздрогнула.
— Вот это и страшно, — тихо сказала она.
Он посмотрел на нее.
— Что страшно?
— Что тебе все равно, — повторила она. — Потому что мне… нет.
Эти слова повисли между ними.
Леонид вдруг почувствовал, что внутри что-то дрогнуло. Он ожидал скандала, криков, упреков. А вместо этого между ними спокойный разговор, от которого становилось только тяжелее.
— Ты… — начал он, но остановился. — Ты не хочешь развода?
Инга долго смотрела на него, потом ответила:
— Я не хочу жить так, как сейчас.
— Это не ответ, — сказал он.
— Это и есть ответ, — спокойно возразила она. — Если ничего не изменится, да, я соглашусь на развод.
Он сжал кулаки.
— То есть ты тоже об этом думала? — спросил он.
— Да, — кивнула она. — Думала.
Он встал, прошелся по кухне.
— Отлично, — сказал он с горечью. — Значит, мы оба к этому пришли.
Инга поднялась.
— Нет, Лень, — сказала она тихо. — Мы к этому пришли не сегодня. Мы к этому шли.
Он остановился и посмотрел на нее.
— И что теперь? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Теперь надо решить, что нам важнее, — ответила она. — Быть правыми или быть вместе.
Он молчал. Инга подошла к окну и отвернулась.
— Я устала, Лень, — сказала она тихо. — Устала все тащить на себе. Устала чувствовать, что я тебе мешаю.
— Ты не мешаешь, — автоматически сказал он.
Она обернулась.
— Тогда почему я это чувствую?
Он не ответил. Тишина снова наполнила кухню. Через некоторое время Инга сказала:
— Давай не будем решать сегодня.
Леонид посмотрел на нее.
— А когда?
— Когда сможем говорить спокойно, — ответила она. — Не из обиды и не из усталости.
Он не возразил, хотя внутри все протестовало.
— Хорошо, — сказал он.
Инга снова взяла нож и вернулась к нарезке, будто разговор был закончен. А Леонид сел за стол и вдруг понял, что впервые за долгое время не знает, что чувствует. Он посмотрел на Ингу и подумал, что, возможно, совсем ее не понимает.
Ночь выдалась беспокойной. Леонид долго ворочался, то закрывая глаза, то снова открывая их и всматриваясь в темноту. Рядом, на своей стороне кровати, лежала Инга. Она не двигалась, но он чувствовал, что и она не спит. Между ними словно пролегла невидимая граница, тонкая, но холодная.
Он повернулся на бок, глядя в ее сторону.
— Инга, ты спишь? — тихо спросил он.
Она ответила не сразу.
— Нет, — сказала она негромко. — Не сплю.
Он помолчал, не зная, стоит ли продолжать разговор, но потом все-таки решился:
— Ты правда думаешь, что у нас все так плохо?
Инга вздохнула.
— Я думаю, что у нас давно не так, как должно быть, — ответила она спокойно. — И мы оба это чувствуем.
Он провел рукой по лицу.
— Я не хотел, чтобы так получилось, — сказал он.
— Я тоже, — тихо ответила она.
Снова наступила пауза.
— Знаешь, — вдруг сказал Леонид, — я сегодня шел от матери и думал… Может, правда проще разойтись? Без этих разговоров, без попыток что-то исправить.
Инга повернулась к нему.
— Проще? Согласна, — сказала она. — Но не всегда правильно.
Он посмотрел на нее.
— А что правильно?
Она немного помолчала.
— Попробовать понять, — ответила она. — Не доказать, кто прав, а понять.
Леонид усмехнулся.
— И ты думаешь, у нас получится?
— Не знаю, — честно сказала она. — Но если не попробовать, мы точно ничего не узнаем.
Он закрыл глаза на секунду.
— Я устал, Инга, — сказал он тихо. — Правда устал.
— Я тоже, Лень, — ответила она. — Только усталость — это не повод все ломать.
Он открыл глаза и посмотрел на нее.
— А какой повод?
Она задумалась.
— Равнодушие, — сказала она наконец. — Когда уже все равно. Когда не больно и не важно.
Он нахмурился.
— А тебе не все равно?
Инга покачала головой.
— Нет, — ответила она. — Если бы было все равно, я бы уже ушла.
Эти слова прозвучали просто, но в них была правда. Леонид сел на кровати, опустив ноги на пол.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он, не оборачиваясь.
Инга тоже села.
— Тогда не веди себя так, будто тебе безразлично, — тихо ответила она.
Он повернулся к ней.
— А ты не веди себя так, будто я тебе постоянно что-то должен, — сказал он.
Она внимательно посмотрела на него.
— Я не считаю, что ты мне должен, — сказала она. — Я хочу, чтобы мы были командой.
Он хмыкнул.
— Командой? — переспросил он.
— Да, — проговорила она. — Чтобы мы помогали друг другу, а не выясняли, кто больше сделал.
Он задумался.
— Может, я правда не так все воспринимаю, — сказал он после паузы. — Мне кажется, что ты меня постоянно контролируешь.
Инга мягко покачала головой.
— Я не контролирую, — сказала она. — Я пытаюсь навести порядок там, где чувствую хаос.
— А я в этом хаосе живу нормально, — заметил он.
Она улыбнулась чуть заметно.
— Вот в этом и проблема, — сказала она. — У нас разное представление о норме.
Леонид вздохнул.
— И что с этим делать?
Инга пожала плечами.
— Договариваться, — ответила она. — Где-то уступать, где-то принимать.
Он усмехнулся.
— Звучит просто.
— А на деле сложно, — согласилась она.
Они снова замолчали, но эта тишина уже не была такой тяжелой, как раньше. Леонид встал, прошелся по комнате, потом остановился у окна.
— Мамка сегодня сказала, что не надо решать из страха, — сказал он, не оборачиваясь.
— Умная у тебя мама, — тихо сказала Инга.
Он кивнул.
— Она боится, что ты меня бросишь, — добавил он вдруг.
Инга удивленно подняла брови.
— Серьезно?
— Да, — ответил он. — Она думает, что я тебе надоем.
Инга немного помолчала, потом сказала:
— Лень, я не из тех, кто просто так уходит.
Он повернулся к ней.
— Тогда из каких?
Она посмотрела ему в глаза.
— Из тех, кто долго терпит, а потом принимает решение, — ответила она.
Ему стало не по себе.
— И ты сейчас на каком этапе? — спросил он.
Она не отвела взгляд.
— На грани, — сказала она честно.
Эти слова прозвучали как предупреждение. Леонид опустил глаза.
— Понятно, — тихо сказал он.
Он подошел к кровати и сел рядом с ней.
— Давай попробуем, — сказал он после паузы. — Не знаю как, но… давай попробуем.
Инга внимательно посмотрела на него.
— Ты сейчас говоришь это потому, что боишься остаться один? — спросила она.
Он задумался.
— Может, сначала да, — признался он. — Но сейчас… — он поднял на нее глаза, — сейчас я понимаю, что не хочу терять тебя.
Она долго смотрела на него, будто пытаясь понять, искренен ли он.
— Тогда придется меняться, — сказала она.
— Обоим? — уточнил он.
— Обоим, — подтвердила она.
Он протянул руку и осторожно накрыл ее ладонь своей. Инга не отдернула.
— Я попробую, — сказал он тихо.
— И я, — ответила она.
В эту ночь они так и не уснули до конца, но впервые за долгое время между ними не было ощущения чужих людей.
Утро было тихим. Леонид проснулся раньше. Он лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к своим ощущениям. Внутри было непривычно спокойно, хотя вопросы никуда не исчезли.
Он встал, пошел на кухню и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не ждет, что его сейчас кто-то упрекнет.
Через несколько минут на кухню вошла Инга.
— Ты рано сегодня, — сказала она, слегка удивившись.
— Да, — ответил он. — Не спится.
Она кивнула, подошла к столу.
— Кофе будешь? — спросила она.
— Давай я сделаю, — неожиданно сказал он.
Инга посмотрела на него с легким удивлением, но ничего не сказала.
Он поставил турку, засыпал кофе, включил плиту. Движения были немного неловкими, но в них чувствовалось желание.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь, — давай договоримся.
— О чем? — спросила она.
— О мелочах, — ответил он. — Я буду стараться сразу убирать за собой, а ты… — он замялся, — не будешь делать из этого трагедию.
Инга улыбнулась.
— Договорились, — сказала она.
Он поставил перед ней чашку.
— И еще, — добавил он. — Если тебе что-то нужно… не говори так, будто я обязан. Просто скажи нормально.
— Хорошо, — ответила она. — А ты, если тебе что-то не нравится, не копи это в себе.
— Попробую, — сказал он.
Они обменялись взглядами, и в этом взгляде было что-то новое, осторожное, но настоящее.