Мир глазами пенсионерки

Вера каждый отпуск проводила на даче не потому что любила землю, грядки или этот вечный запах сырости в доме, который не выветривался даже в жару. Просто так сложилось. Она была женой, матерью, хозяйкой, а значит, должна была заботиться о семье. Так ее учили, так она жила. Каждый год одно и то же. Как только начиналось лето, Михаил доставал старые рабочие брюки, резиновые сапоги, начинал составлять списки: что купить, что починить, что доделать. Вера молча кивала, ехала с ним на рынок, таскала рассаду, семена, банки...

— Серёж, но сегодня уже четверг… — Эльвира прижала телефон плечом, одновременно пытаясь застегнуть молнию на куртке. — Ты же сам обещал приехать в среду. Я тут как белка в колесе кручусь, честное слово, уже сил никаких нет. В прихожей стоял привычный утренний бардак: коробка из-под обуви, чьи-то перчатки, сумка с документами, которую она уже второй раз за утро перекладывала с места на место. Эльвира остановилась, облокотилась спиной о стену и закрыла глаза. Хотелось просто постоять так минуту без дел, без мыслей, без необходимости кому-то что-то объяснять...

Ирина всегда считала себя человеком спокойным, она умела говорить прямо, умела спорить, постоять за себя. Но внутри у неё всё было разложено по полочкам. Так ей казалось раньше. До того дня, когда её жизнь развалили не громко, не со скандалами и битьём посуды, а как-то исподтишка, чужими руками. С Семёном они познакомились просто. Ни романтики, ни внезапных вспышек не было. Работали в одном здании: она в бухгалтерии, он в сервисной службе. Иногда сталкивались в коридоре, иногда курили на крыльце, хотя Ира давно уже бросала и снова начинала...

Леонид ушёл от Дарьи в начале весны. Не хлопал дверью, не устраивал сцен, просто собрал сумку, долго возился с молнией, будто она заедала, и сказал, не поднимая глаз: — Я поживу пока отдельно. Нам надо подумать. Дарья тогда ничего не ответила. Стояла у плиты, мешала суп и только кивнула. Она давно чувствовала: этот разговор всё равно случится. Последний год Леонид был будто не дома: ел молча, поздно возвращался, всё чаще сидел в телефоне, а по выходным находил «срочные дела». Сын Артём пытался что-то рассказать, показать рисунок, но отец отмахивался: потом, позже, сейчас не до этого...

Тая давно запретила себе вспоминать годы брака. Не потому, что они были плохими, наоборот. Слишком правильными, чтобы безболезненно возвращаться к ним снова и снова. Она однажды решила: прошлое должно лежать там же, где и старые фотоальбомы, на антресолях, аккуратно сложенное, припылённое временем, но не выброшенное. Для памяти детей и внуков. Но мысли, как назло, жили по своим законам. Они не спрашивали разрешения, не стучались, а просто появлялись в очереди в магазине, в автобусе, в пустой квартире под вечер...

— Ты слыхала, Витька-то к Натахе ушёл? Слова ударили будто по стеклу, не разбили, но дали такую трещину, что сразу стало трудно дышать. Алевтина остановилась, не донеся пакет с хлебом до груди, будто руки внезапно ослабли. — Какой Витька? Кречетов, что ли? — переспросила она медленно, словно надеялась, что ослышалась. Алевтина резко повернулась, глаза её потемнели. — Какой ещё Кречетов? — голос стал жёстким. — Решетников… Виктор Решетников. Женщина у колонки, Нюська, известная на весь посёлок тем, что язык у неё работал быстрее головы, пожала плечами...

Надежда ехала с одной-единственной целью: забрать отца к себе. Решение это не возникло внезапно, не было спонтанным порывом или минутной слабостью. Оно зрело долго, почти год, с того самого дня, как она похоронила мать. Тогда Надя впервые по-настоящему увидела, насколько отцу тяжело. Он будто осел, ссутулился за какие-то месяцы, хотя раньше держался бодро, ходил прямо, шагал широко, с привычной деревенской основательностью. После смерти мамы дом будто опустел, хотя мебель стояла на своих местах, занавески висели ровно, а на кухне по-прежнему пахло сухими травами, которые мама сушила на зиму...

Андрей всегда считал себя хорошим сыном. Не идеальным, таких, как он понимал с возрастом, не существует, но честным, обязательным, не способным на подлость. Он звонил матери каждый день, даже когда был завален работой, привозил продукты, чинил кран, менял лампочки, терпеливо выслушивал одни и те же рассказы о соседях и дальних родственниках, которых давно уже не помнил. Мать старела медленно, но неумолимо, словно старый дом, где сначала трескается штукатурка, потом начинают скрипеть полы, а однажды обнаруживается, что крыша протекает...

Тимофей вроде бы проснулся, но глаза не открывались, будто слиплись намертво. Сознание плавало где-то между сном и явью, и казалось, если сейчас пошевелиться, весь этот тягучий, вязкий кошмар исчезнет, рассыплется, как дым. Он даже попытался улыбнуться этой мысли, но вместо этого вздрогнул: в тишине дома отчетливо прозвучал голос тещи. — Тимофе-е-ей! — протяжно, с той особой интонацией, по которой он безошибочно узнавал Зою Петровну. У нее уже давно вошло в привычку приходить ни свет ни заря. Будто нарочно, чтобы застать, проконтролировать, проверить, не дай бог что-то не так...

Лида всегда говорила всем без стеснения и даже с некоторой бравадой, что сушёной воблой она никогда не будет. Она с детства видела, как соседки изводят себя диетами, вздыхают у зеркал, глотают слёзы вместе с обезжиренным кефиром, а потом срываются и ночами едят колбасу, стыдливо пряча фантики. Лида этого не понимала. Она считала, что женщина должна быть живой. До замужества у неё всё было вполне нормально: фигура обычная, не модельная, но и не запущенная. Лишних килограмма два, не больше. Такие даже не считаются, так, погрешность...

Юля, как и всегда, пришла к матери в воскресенье. Эта привычка тянулась у неё с детства, сколько себя помнила, по воскресеньям она обязательно была у мамы. Даже когда училась, даже когда вышла замуж, даже теперь, когда уходить из дома стало совсем непросто. В последнее время каждое такое посещение давалось ей с трудом. Она оставляла дома мужа Лёшу, прикованного к инвалидной коляске, и маленького Славика, которому недавно исполнилось всего пять лет. Хотя Лёша никогда не говорил ей ни слова упрёка, Юля всё равно каждый раз чувствовала вину, словно бросала его одного с бедой...

Устроившись поудобнее на заднем сиденье желтого такси, Антонина Матвеевна смотрела в окно, сквозь которое город проплывал серыми пятнами, словно специально растягивая путь. Дом за домом, перекресток за перекрестком — все будто издевались над ее нетерпением. Она поджала губы, с силой сжимая в руках ручки своего старого клетчатого чемоданчика. Этот чемоданчик многое повидал: и поездки к родственникам, и визиты к сыну, и прошлогодний «разговор по душам» с невесткой. Сейчас он снова был при ней, словно...