Начало 2ой книги здесь: https://dzen.ru/a/abDUE7lBQkZKOOPh
— Тяжело?
— Тяжело.
— Вернуться не хочешь?
— Хочу. Каждую секунду хочу.
— Так в чём проблема?
— В том, что завтра может быть лучше.
А если уеду — завтра уже точно не наступит.
Мы стояли в моем родном дворе под тополями, каждый из которых я помню еще с детства. Ветер шевелил листву, и она шумела где-то высоко-высоко, как море. Мы — это я, Серж и Змей. Шла довольно интересная беседа. Обсуждали наши планы по поводу поездки в Москву. Змей, как и раньше, наверное, в прошлой жизни, ставил Сержа в различные тупиковые ситуации. Тот выкручивался, парировал, иногда замолкал, переваривая очередной парадокс, а потом выдавал такое, что Змей только руками разводил.
Но не это было главным.
Их голоса постепенно отдалялись, будто кто-то невидимый медленно убавлял громкость. И вот я уже слышу, о чем они там говорят, вполуха — где-то там, на периферии сознания. А сам всё больше прислушиваюсь к себе, к своим ощущениям.
Вот двери моего подъезда. Сейчас мы закончим, и я пешком, так как лифт у нас не предусмотрен, поднимусь на пятый этаж. Мимо чьих-то дверей, мимо почтовых ящиков с оторванными замками, мимо запахов — то борщ, то жареная картошка, то просто старая пыль, въевшаяся в стены за много лет. Открою дверь квартиры и пройду в свою комнату. Там меня ждет мягкая, теплая кровать. Которая поскрипывает, когда переворачиваешься с боку на бок. С подушкой, в которой образовалась идеальная ямка для моей головы. С одеялом, пахнущим домом — так пахнет только здесь и нигде больше.
Рядом стоит басуха. Прислонена к стене, как верный часовой. Та самая, к которой во время ночных бдений, мысленно продумывая очередную партию, приходилось обращаться, чтобы проверить, как звучит пришедшая в голову идея. Холодный гриф, натянутые струны, глухой звук без усилителя — но даже в этом звуке слышно, будет жить мысль или нет. Но я устал. Не той усталостью, когда набегался за день. А той, глубокой, когда каждая кость просит покоя, когда веки тяжелеют так, что их приходится поднимать усилием воли. Хочется просто лечь. Вытянуться. Закрыть глаза. Поэтому я раздеваюсь — скидываю футболку куда-то в сторону, джинсы аккуратно вешаю на стул, ложусь и не успеваю натянуть на себя одеяло, как вдруг…
…открываю глаза, и картинка резко меняется, как в кино, когда плёнка перещёлкивается на следующий кадр.
Солнце только-только показалось. Не такое, как дома. Здесь оно не греет, а просто светит, будто выполняет обязанность. Я чувствую прохладу раннего утра — она заползает под лёгкую куртку, заставляет поёжиться. Вокруг стоят многоэтажки. Чужие, незнакомые, с равнодушными окнами, в которых ещё не зажегся свет. Где-то вдалеке уже начинает гудеть проснувшийся город. Змея нет. Есть я и Серж. И мы с ним находимся в каком-то дворе, лежим на каких-то лавочках. Над головой — серое небо, которое вот-вот должно проясниться, но пока висит тяжёлым пологом. Я смотрю на Сержа. Он спит, подложив под голову куртку, крепко прижав к себе гитару — наше всё, наша кормилица, наша надежда. Можно просыпаться и перебираться в метро, на кольцевую линию, чтобы досыпать уже в тепле.
Мозг не сразу принял эти резкие изменения. Ещё секунду назад был родной двор, тополя, предвкушение мягкой кровати — и вдруг это: жёсткая лавка, чужой город, утро, которое не радует. В голове возник вопрос: «Где я? Как здесь оказался?» — глупый, конечно, ответы уже давно известны. Но следом пришёл другой, более страшный: «Почему?»
Почему я здесь, а не там? Почему я выбрал это? Почему сплю на лавке, хотя дома меня ждала кровать? Пробуждение получилось тяжёлым. Причём не физически — тело за ночь отдохнуло, мышцы расслабились. Тяжело было морально. Внутри что-то ныло, скреблось, не давало покоя. В итоге, сон не пошёл на пользу — не получилось того отдыха, который он должен был дать, чтобы набраться сил для работы.
Работа.
Работа — это когда тебе платят деньги. У нас же всё было иначе. Мы работали — нам не платили. Вернее, платили, но так мало, что называть это зарплатой язык не поворачивался. Нашего дневного заработка хватало ровно на то, чтобы купить пачку сигарет, бутылку воды, батон и какой-нибудь дешёвый паштет, чтобы не есть его совсем уж всухомятку. Такая диета начинала понемногу сказываться на моём больном желудке. Периодически появлялись рези — то тупые, тянущие, то резкие, как удар ножом. Приходилось терпеть. Зажимать живот рукой, ждать, пока отпустит. Я сел на лавке, свесил ноги, потёр лицо ладонями. Рядом заворочался Серж, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня мутным спросонья взглядом.
— Ну что, — прохрипел он. — Погнали греться?
Я кивнул. Серж взял гитару, закинул её на плечо, и мы побрели к метро. Навстречу новому дню. Навстречу новой порции равнодушных лиц. Навстречу нашему «заработку».
Место, которое мы нашли в переходе у метро «Маяковская», днём было занято. Там, у стены, где лучше всего ловился звук и где прохожие невольно замедляли шаг, чтобы не споткнуться о ступеньки, — там с утра до вечера торговали журналами. Сворачивались они в семь вечера. Аккуратно собирали товар в картонные коробки, грузили на тележку и уволакивали. Только тогда, когда последний журнал исчезал в дверях, наступало наше время.
С семи вечера — и до закрытия метро. Днём же мы пробовали разные переходы. Спускались в «Охотный ряд», бродили по «Библиотеке Ленина», заглядывали в «Кузнецкий мост». Везде одно и то же: люди бегут, спешат, смотрят под ноги или в одну точку перед собой. Музыка для них — не больше, чем шум, который надо перетерпеть. Результат везде был один и тот же — денег нам давали крайне мало. Рубль, два, пять — если повезёт. Иногда вообще ничего.
До этого я просто стоял рядом, как изваяние, и молчал. Но когда видишь, как Серж в одиночку надрывает голосовые связки, а прохожие проходят мимо, — стыд отступает перед чувством вины. Надо помогать.
Я сделал себе шейкер.
Взял за образец тот, что был у Ямахи из «Не вашего дела». У меня вышло, конечно, проще. Пустая банка из-под кофе. «Jacobs» — золотая такая, с чёрной крышкой. Я удалил дно, с двух концов обтянул кожей. Только не той, что идёт на барабаны, а из старой кожаной куртки. Резал, подгонял, матерился, когда кожа сползала. По ободу обтянул верёвкой, потом верх и низ стянул так, чтобы натяжение было равномерным. Внутрь насыпал рис.
Первый же звук, который я извлёк из этой конструкции, заставил Сержа обернуться.
— Это что за хрень? — спросил он, глядя на мою поделку.
— Шейкер. Будет ритм держать.
— А почему он такой страшный?
— Потому что я не Ямаха.
Шейкер работал. Честно, пусть и не идеально. Я отбивал ритм, Серж играл и пел. Песни стали звучать плотнее, увереннее, что ли. Но чувство неловкости и стыда так и не покидало меня.
Я стоял в переходе, тряс своей банкой, смотрел на прохожих и думал: «Кем я стал? Где моя бас-гитара? Где сцена? Где аплодисменты?». Вместо этого — подземелье, чужие лица, рис в банке и надежда, что сегодня наскребём на хлеб с паштетом.
Серж, кажется, чувствовал моё состояние. Иногда, между песнями, он оборачивался и говорил:
— Не кисни, крёстный. Это временно. Вот увидишь.
Я кивал. Тряс банкой дальше. И ждал, когда это «временно» закончится.
Раз в неделю мы наведывались к тете Нине. Нам нужно было помыться, постираться и переодеться. Не бродяги все же, а музыканты. Ага. Бременские. А утром уезжали обратно. В Москву. На линию фронта. Спали, где придётся. На лавочках, в скверах, в подворотнях. Если повезёт и тепло — просто на траве, в каком-нибудь закутке между домами, где не видно прохожим и не достанут милиционеры. Для этого Серж в чехле вместе с гитарой носил покрывало. Вечером, когда находили место, Серж доставал его, расстилал на земле — и у нас появлялся дом. Метр на два, с запахом пыли и сырости, но свой. Мы ложились и прижимались друг к другу спинами, чтобы было теплее. Иногда видели звёзды. Иногда, только чёрную пустоту и окна многоэтажек. А по утрам в метро на кольцевую линию.
Потихоньку изучали и клубы. Первым был знаменитый «16 тонн» на Пресненском валу. Место легендарное — настоящий английский паб, ресторан и концертная площадка в одном флаконе. Название вдохновлено известной американской песней «Sixteen Tons» о тяжёлой доле шахтёров, которые всю жизнь работают, но только глубже залезают в долги перед «хозяйской лавкой». Говорят, здесь её ставят перед каждым концертом.
Я слышал эту песню в исполнении Теннесси Эрни Форда — того самого, с его фирменным щелчком пальцев, который, по легенде, случайно попал на запись, когда он задавал ритм аранжировщику. А совсем недавно, в мае, именно здесь, в «16 тонн», Земфира представила свой дебютный альбом. Помню, перед отъездом мы были просто в восторге от этой пластинки — от того, как свежо и дерзко она звучала, как ломала все представления о женском роке. Мы слушали её на кассетнике, перематывали, вслушивались в каждую ноту. Серж тогда посмотрел на меня с той самой уверенностью, которая не требует доказательств, и сказал:
— Я обязательно с ней познакомлюсь.
И я ему верил. Знал, что так и будет. Потому что, если Серж что-то решал — он делал. Не сразу, не быстро, но делал. И эта его вера передавалась мне. Мы тогда ещё не знали, что всего через несколько месяцев, Земфира станет хэдлайнером первого «Нашествия». Но даже если б знали — не удивились бы. Она была из той же породы, что и мы. Из тех, кто приходит, чтобы остаться.
Войдя в клуб, мы замерли. Не от величия — от неожиданности. Часть стены занимали почтовые ящики. Самые настоящие, металлические, с прорезями, с номерами. И, что самое удивительное, они не были музейным экспонатом или частью интерьера — они действительно использовались по назначению. У многих завсегдатаев, музыкантов и друзей клуба были свои именные ящики. Кому-то сюда приходили письма, кому-то — приглашения, кому-то, может быть, даже любовные записки.
Мы подошли поближе, как к святыне, разглядывая фамилии. Чьи-то знакомые, чьи-то неизвестные, чьи-то просто инициалы. И вдруг — он. Ящик с табличкой, на которой было аккуратно выведено: «Дмитрий Дибров».
— Смотри, — я ткнул пальцем, будто показывал не на ящик, а на самого Диброва.
Серж присвистнул. Глаза его загорелись тем самым огнём, который я знал ещё со времён Якутии. Огнём авантюризма и надежды.
— Классно, — выдохнул он. — Давай напишем ему письмо.
Идея родилась мгновенно и показалась абсолютно естественной. Ещё в самом начале нашего знакомства, когда мы только собирали команду, мы уже делали для Диброва видеозапись. Серж и Игнат тогда наговорили в камеру кучу всего, я держал камеру, трясущимися руками пытаясь поймать фокус. Мы рассказывали о себе, показывали свои песни и надеялись, что наше творчество сможет его заинтересовать. Надежда тогда была где-то там, за горизонтом, за восемь тысяч километров.
А теперь мы здесь, совсем рядом. Через стену, через этот ящик.
Я достал свой блокнот, в котором на первой странице был начертан наш план покорения мира. Дальше — каждый день, каждый шаг, каждая мысль, которая казалась важной. Блокнот был моей исповедью, моим штурманским журналом. Мы вырвали из него листок. Чистый, без линий, чуть помятый на сгибе. Серж взял ручку, на секунду задумался, глядя куда-то сквозь стену, и начал писать. Я смотрел, как ложатся буквы:
«Дмитрий, здравствуйте! Мы с Дальнего Востока, группа «Баркентина Кейф». Играли на ДВ-фестивале, теперь штурмуем Арбат. Получается так себе, но мы упрямые. «Антропологию» смотрим постоянно — очень хотим к вам попасть. Если заинтересует — позвоните, приедем в любой момент.
Сергей, «Баркентина Кейф»»
Ниже он приписал номер телефона тёти Нины. Потом приложил кассету с нашей записью и опустил все это в почтовый ящик.
Вторую кассету мы оставили у администратора, чтобы ее передали Вячеславу Петкуну, который в то время был арт-директором клуба.
— Всё, — сказал Серж, когда мы вышли на улицу. — Сделали, что могли.
Мы постояли ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Где-то там, в темноте коридоров, в груде других писем и кассет, лежала наша надежда. Тонкий пластик с плёнкой, на которую мы записали всё, что умели. И бумажка с семью цифрами.
- А поехали на станцию Китай-город, - резко повернулся ко мне Серж. – Тут все равно без пересадок, а у меня есть одна идея.
Я поднял бровь. Идеи у Сержа были всегда. Иногда гениальные, иногда безумные, иногда — на грани.
- Что за идея?
Он понизил голос, будто собирался сообщить военную тайну:
— Я слышал, что там собираются голубые.
Остановившись, я посмотрел на него. Серж был абсолютно серьёзен.
— А мы-то с тобой здесь при чём?
— Ты что, не понимаешь? — Он даже руками всплеснул. — Они же все богатые. Вот с жиру и бесятся. Деньги у них есть, а развлечений мало. Там мы с тобой и заработаем.
Я представил эту картину. Мы с Сержем, два дальневосточных парня, поём в центре московского сборища нетрадиционной публики. Картинка вырисовывалась сюрреалистическая.
— Ох, сомневаюсь, конечно, — вздохнул я. — Но поехали. Какая разница, где играть. Везде не платят.
Приехав на «Китай-город», мы ещё на выходе из метро наткнулись на парня в красном вечернем платье. Не в костюме, не в прикиде — в платье. Красном, блестящем, с декольте. На ногах — туфли на каблуке. Он шёл, покачивая бёдрами, и совершенно не обращал внимания на прохожих, которые делали вид, что так и надо.
Я замер с открытым ртом. Серж тоже замер, но быстро пришёл в себя и подтолкнул меня в плечо:
— Видал? Я же говорил — тут публика состоятельная. Такое платье, знаешь, сколько стоит?
Я только головой покачал. Что же ждёт нас, когда мы выйдем наружу?
Наверху нас встретил Ильинский сквер. Чистенький, уютный, с тенистыми аллеями и чугунной часовней, установленной в честь русских гренадеров, павших в Русско-турецкой войне. Часовня стояла восьмигранная, строгая, как солдат в карауле. Рядом — лавочки, газоны, клумбы.
И действительно — то тут, то там встречались личности, глядя на которых становилось понятно: «из этих». Они гуляли, разговаривали, смеялись, пили кофе из бумажных стаканчиков. Никто никого не трогал, никто никому не мешал.
Пройдя сквер в одну сторону, потом в другую, мы присели на лавочку.
Серж расчехлил гитару, но играть не спешил.
— И чего ты ждёшь? — спросил я, поглядывая на прохожих.
— Ну сейчас «эти» пойдут, — он кивнул в сторону компаний, — и начну. Надо же понять, что им нравится. Может, они Высоцкого любят? Или Цоя? Или у них свой репертуар?
— Свой репертуар у них явно есть, — хмыкнул я, вспоминая парня в платье. — Но вряд ли он под гитару.
В этот момент к нам подошёл парень. Спортивного телосложения, довольно модно одетый — джинсы, светлая рубашка, аккуратная стрижка. Внешне — обычный московский молодой человек, из тех, что ходят по деловым встречам. Но в движении, в повороте головы, в том, как он улыбнулся, — угадывалось что-то... другое.
— А можно мне попробовать? — поинтересовался он, кивая на гитару. — Не переживайте, я умею.
Серж молча протянул ему гитару. Парень взял инструмент... под левую руку. Левша, понял я. Потом опомнился, посмотрел на гриф, понял, что струны расположены для правшей, и начал разворачивать гитару. И тут его взгляд упал на потенциометры — ручки настройки звука.
— Ой, мама, что у меня в руках! — вырвалось у него.
Таким манерным, тоненьким, почти женским голоском, что у меня челюсть едва не отвисла. Мы с Сержем переглянулись. Я закусил губу. Серж закашлялся, прикрывая рот кулаком. Еле сдержались, чтобы не рассмеяться в голос.
Парень тем временем взял пару аккордов. Звук был чистый, рука чувствовалась — умел, не врал. Но под левую руку, с перевёрнутым грифом, играть было неудобно. Он помучился пару минут, пожал плечами и вернул гитару Сержу.
— Спасибо, — сказал он, уже нормальным, мужским голосом. — Инструмент хороший. Удачи.
Мы проводили его взглядом. Серж повернулся ко мне, и мы одновременно прыснули.
— «Ой, мама!» — прошептал Серж, копируя интонацию. — Ты слышал? «Ой, мама!»
— Слышал, — выдавил я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я теперь это до конца жизни помнить буду.
Отсмеявшись, мы посмотрели друг на друга. Потом на гитару. Потом на сквер, который постепенно пустел.
— Ну что, — сказал я. — Будем играть?
Серж оглядел оставшихся прохожих, вздохнул и покачал головой:
— Не, ловить здесь нечего. Поехали на «Маяковскую». Там хоть люди деньгами не кидаются, но что-то есть. А здесь... здесь только «мама» и ничего больше.
— Поехали.
Я повернулся в сторону метро, сделал шаг — и замер.
Возле помойки, прямо у мусорных баков, которые уже к вечеру были завалены доверху, стоял молодой парень. Согнувшись, запустив руку в чей-то выброшенный пакет, шарил там в поисках объедков.
Нашёл половинку бутерброда. Осмотрел её со всех сторон, обдул какую-то соринку и принялся есть, прислонившись спиной к мусорному баку. Жевал медленно, с каким-то отрешённым спокойствием. Будто это самое естественное место для ужина.
Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он выбрал для себя самый простой путь. Сдался. Опустил руки. Решил, что так проще — не бороться, не искать, не вставать каждое утро с мыслью «сегодня точно повезёт». Просто существовать. У баков. С объедками.
Фу.
Внутри всё перевернулось. То чувство жалости к себе, которое ещё недавно подкрадывалось где-то на задворках сознания, сгорело дотла. Исчезло. Испарилось. Да, мы спим на лавках. Да, едим дешёвый паштет. Да, нам кидают пятаки, а не сотни. Но мы не роемся в помойках. Мы не сдались. Мы играем. Мы идём вперёд. Мы верим, что завтра будет лучше.
Это был не просто бомж у бака. Это было зеркало. Страшное, кривое, но честное. Я увидел в нём то, чем мы могли бы стать, если бы разрешили себе сломаться.
— Ты чего застыл? — окликнул Серж, уже успевший отойти к спуску в метро.
Я мотнул головой, прогоняя наваждение.
— Иду.
И пошёл. Бодрым шагом. К метро. К переходу. К нашей «Маяковской». К людям, которые проходят мимо, но иногда останавливаются. К заработку, пусть тяжёлому, путь малому, но — заработку. Потому что есть вещи, ради которых стоит не опускаться. Потому что дно — оно не там, внизу. Дно — оно там, где ты перестаёшь бороться. ______________________________________________________________________
Мораль: Иногда, чтобы понять, что ты ещё не упал, нужно увидеть того, кто упал по-настоящему. И поблагодарить судьбу за то, что у тебя есть силы вставать каждое утро. Даже если встаёшь ты с лавки.