Чувство вины за вовремя не исполненные родительские обязанности способно проявиться по-разному. Например, через желание подойти по-другому к формированию личности или другого своего ребёнка, оставшегося рядом, в живых, или же подобрать кандидатуру с улицы, так сказать уличное отребье. В любом случае это становится противоположностью того, что было опробовано в первый опыт, и не являет собой нечто объективное, усреднённое на практике и подкреплённое знанием предмета. Обычно подобный педагогический эксперимент заканчивается неудачей, только в редких случаях подопечный понимает всю суть жёсткого с начала метода и начинает проникаться к его распространителям. Как, например, Томми, уличный хулиган, чудом избегающий серьёзного наказания и потому ввязывающийся в ещё большие тяжкие. Только он не подозревает, что его выбрали для совершения обряда очищения, того самого действа, когда благодать снисходит не только на объект перевоспитания, но и на самих воспитателей.
Кино об упущенных возможностях в части морали воспитания детей настолько важная ниша в искусстве, что какими-либо отклонениями, перекосами, извращать её опасно. Можно, конечно, фантазировать, мол, я бы его/её запер на месяцишко, на цепи подержал и тюрей на воде и хлебе покормил, он/она бы тогда… Но такие откровенно садистские приёмы, к счастью, так и остаются в головах большинства людей. И лишь в редких случаях они обретают клинический масштаб с серией преступлений. Однако на наших глазах происходит иная закавыка, отдельные художники стараются смягчить мысль о насильственном удерживании как способе перевоспитания. И это уже действительно опасный прецедент. Взять британо-польскую копродукцию На цепи, где семейка ультра-моралистов, страдающая многими комплексами, берёт на себя огромную ответственность, при этом нарушая все возможные законы против личности, и пленяет, пусть и отпетого отщепенца, в собственном подвале. Выглядит реализация этой возмутительной идеи не как что-то отвратительное, чем могла бы лишний раз погрозить с экрана пальцем в сторону замышляющих нечто такое из зрительного зала, а наоборот, словно приглашение к его свершению. И это как обескураживает, так и возмущает своим неприкрытым латеральным мышлением. А глядя на финал так и вовсе изумляешься неправдоподобности происходящего.
Хотя начинается фильм достаточно лихо, в традициях британского кинематографа, он скоро спускается, как и его главный герой, в подземелье, где течение жизни замедляется вязким нравственным уродством хозяев дома. Они, муж, жена и их сынишка не садисты скрытого характера, не религиозные последователи, а всего-лишь чуть помешанные на ушедшем старшем сыне и своём чувстве вины перед ним. Какое-то время публике может показаться интересным подобный зачин, мы даже начинаем предполагать нечто вроде сверх миссии загадочной фамилии. Однако по мере того, как аудитория осознаёт их примитивность и мелочность мыслей, что выражается в банальных способах воздействия на психику больного по их мнению парня, мы понимаем, что лента так и будет далее топтаться на одной идее, которую авторам не хватило умственных сил достойно реализовать. И получается вовсе не жанровое кино о метаморфозе личности, из гаденькой гусеницы в нормального вида гражданина своей страны, не драма героев, а совершенно непонятное, главным образом самим создателям, послание, без основы в виде крепкого нравственного базиса.
На цепи можно было бы принять за новаторское видение проблемы, некую даже метафору об отношениях разных социальных слоев одной страны, но сведение главной мысли к тому, что только насилием над душой и телом можно произвести благотворное влияние на индивида, обнуляет все старания режиссёра сотоварищи. Большинству на планете всё ещё претит мысль, что их кто-то может подвергнуть заточению на длительное время без суда и следствия, периодически истязая побоями и чтением нудной художественной литературы. Это вообще противоречит закреплённым в главных законах многих стран нормам. И то, что такая вопиющая мысль проистекает из европейских государств, делает её, мысль, вдвойне настораживающей. И вместо того, чтобы герою Стивена Грэма (он после успеха Переходного возраста решил стать экранным воспитателем всей Англии) продумывать механизмы, позволяющие беспрепятственно, но на цепи, ходить Томми по дому, надо было бы окунуться в смысл поступков семьи, их проблемы и девиации. Тогда могло получиться действительно колоритно и мрачно. А с той концовкой, что в данной картине преподносится словно стремление в рай и хочет выдать себя за качественный твист, фильм вообще скатывается во второсортное понимание стокгольмского синдрома и опошляет и без того прозаичное впечатление.