— Ты серьезно? — Алина остановилась на пороге и медленно обвела взглядом прихожую. — Мы полгода встречаемся, и ты привел меня... сюда?
Я стоял с бутылкой вина в одной руке и пакетом продуктов в другой и чувствовал, как холодеют пальцы.
— Алина, я же говорил, что у меня обычная квартира. Не в центре, но...
— Обычная? — она засмеялась, но смех был каким-то колючим. — Слушай, я думала, ты шутишь про хрущевку. Думала, проверяешь меня. А это... это VR твое?
Я поставил пакет на пол. В прихожей сразу стало тесно — двое людей здесь едва помещались.
— Да. Моя. Полгода уже.
Алина поправила сумку на плече. Дорогую сумку, я помнил, сколько она стоит — две мои зарплаты. Она смотрела на выцветшие обои, на старый паркет, на кухню размером с чулан.
— Слушай, я пойду, — сказала она вдруг. — Голова разболелась.
— Алина, подожди. Давай хоть чай попьем. Я пирожных купил, ты же любишь...
— Каких пирожных? — она обернулась уже с лестничной площадки. — Ты вообще понимаешь, кто я? Мой папа, профессор, мама, заведующая отделением. Мы живем в трешке на Ленинском. У меня жених до тебя был с машиной и своей двушкой в ЖК «Фили Град». А ты... — она снова окинула взглядом дверь, обитую дерматином. — Ты не достоин нашего рода.
Дверь хлопнула так, что с косяка посыпалась старая краска.
Я простоял в прихожей минут десять. Потом прошел на кухню, поставил чайник и сел на табуретку, которая жалобно скрипнула. На столе лежала открытка, которую я купил вчера — дурацкая, с сердечками. Хотел сегодня предложить Алине расписаться в июле.
Глупый.
Я достал телефон, пролистал нашу переписку. Еще вчера вечером: «Целую, зайка, жду завтра». А сегодня — «ты не достоин нашего рода».
Чайник закипел и выключился. Я сидел и смотрел в одну точку на стене, где отклеились обои и виднелась старая газета 98-го года. «Ельцин обещает рост экономики».
Я усмехнулся.
С Алиной мы познакомились в сентябре. Я приехал к другу на дачу помогать картошку копать, а она оказалась соседкой — приехала к тетке на выходные. Красивая, ухоженная, в белых джинсах, которые она испачкала через пять минут, но даже не расстроилась. Мы разговорились. Я рассмешил ее пару раз, она дала мне номер.
Я не поверил своему счастью. Такие девушки обычно смотрят сквозь таких, как я. А она встречалась со мной. Ходили в кино, в кафе. Я экономил на всем, чтобы водить ее в приличные места. Два раза брал каршеринг, когда она уставала от метро. Один раз свозил в Питер на выходные — влез в микрозайм, но не жалел.
Она ни разу не спросила, где я живу. Говорила, что у нее своя квартира, которую снимают родители, и что я могу приходить к ней. Я и приходил. В ту самую трешку на Ленинском, с евроремонтом, мягкими диванами и картинами на стенах.
Я врал себе, что когда-нибудь смогу дать ей такое же. Я работаю в IT, но на позиции техподдержки. Двадцать семь лет, живу один в двушке, которую оставила бабушка. Квартира старушечья, неухоженная. Я только переехал полгода назад — до этого снимал комнату, а тут халява, хоть и с тараканами. Все руки не доходили сделать ремонт. Думал, сначала накоплю, потом...
Алина не спрашивала, и я не рассказывал. Стыдно было.
Через два дня после того случая я сидел на работе и тупил в монитор. В трубке пиликнул телефон — сообщение от Алины.
«Привет. Я погорячилась. Давай встретимся и поговорим».
Сердце дернулось. Потом сжалось.
Я ответил: «Давай. В субботу в нашем кафе».
В субботу я пришел за час. Сидел, мусолил салфетку, пил воду. Алина вошла красивая, в пальто с чужой планеты, пахнущая деньгами и хорошей жизнью.
— Привет, — она села напротив и положила сумочку на стол. — Слушай, я была не права. Мама на меня повлияла, я тебе потом расскажу. В общем... давай забудем.
Я молчал.
— Ну чего ты? — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Я же вижу, ты хороший парень. Просто... ну есть нюансы. Мы их решим.
— Какие нюансы? — спросил я.
— Ну... — она повела плечом. — Квартира твоя. Ты же не собираешься там жить вечно? Продашь, добавишь, купишь нормальную. Или ипотеку возьмешь. Папа поможет с первоначальным взносом, если что.
Я смотрел на нее и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Как она поправляет волосы, когда говорит о деньгах. Как смотрит на официантов. Как называет моих друзей «странными ребятами».
— Алина, я не могу продать эту квартиру. Она бабушкина. И бабушка жива.
— В смысле? — Алина моргнула. — Ты говорил, она умерла.
— Я говорил, что она в доме престарелых. И я плачу за нее каждый месяц. Это единственное жилье, которое у нее есть. Если я продам, ей негде будет жить, когда... ну, сама понимаешь.
— Так она же старая, — Алина нахмурилась. — Сколько ей?
— Восемьдесят три.
— Ну вот. Чего тянуть?
Я отодвинул чашку. Руки дрожали.
— Ты сейчас серьезно?
— А что такого? — она искренне не понимала. — Это же логично. Она пожила свое, а нам жить. Я не собираюсь тащиться в твою богадельню. У меня родители приличные люди, они не поймут.
Я встал.
— Знаешь что, Алина? Ты была права.
— В чем?
— В тот раз. Я действительно не достоин твоего рода.
И вышел.
Две недели я ходил сам не свой. На работе косячил, дома ничего не делал, сидел в темноте и смотрел в телефон. Алина писала еще пару раз — сначала злая, потом ласковая, потом снова злая. Я не отвечал.
В субботу поехал к бабушке.
Дом престарелых был муниципальный, пахло капустой и хлоркой. Бабушка сидела в холле у окна, смотрела на улицу. Когда увидела меня, лицо сморщилось, она заплакала.
— Внучек, забери меня отсюда. Я тут умру.
Я обнял ее, сухонькую, легкую, как ребенок.
— Ба, потерпи немного. Я ремонт сделаю и заберу. Обещаю.
— А женился? — она утерла слезы платком. — Невеста есть?
— Нету, ба. Не судьба.
— Ничего, — она погладила меня по руке. — Хорошая придет. Настоящая.
Я кивнул, хотя не верил.
Через месяц я нашел вторую работу — удаленно, вечерами. Начал потихоньку делать ремонт. Сам, по выходным. Клеил обои, шпаклевал потолки, выкинул старую рухлядь.
В марте мне позвонили с незнакомого номера.
— Илья? Привет, это Катя. Мы с тобой в сентябре на даче виделись. У твоего друга Саши.
Я напряг память. Катя... Катя была там. Подруга Алины. Кажется. Высокая, тихая, все время с книжкой.
— Привет, — осторожно сказал я.
— Слушай, я знаю, что мы не знакомы почти, но... — она запнулась. — В общем, я от Алины про твою историю знаю. И хочу сказать — ты молодец. Что не повелся.
Я промолчал.
— И еще, — она говорила быстро, будто боялась, что я положу трубку. — Может, встретимся? Просто погулять. Я не такая, как она. Честно.
Я усмехнулся.
— Кать, я после такого вообще не знаю, кому верить.
— А ты не верь, — сказала она. — Просто приди и посмотри.
Мы встретились в воскресенье в парке. Было холодно, март обманывал солнцем, но ветер пробирал до костей. Катя пришла с термосом и бутербродами, завернутыми в фольгу.
— Замерзнешь же, — сказала она, протягивая горячий чай. — Я знаю, вы, мужики, вечно без шапок.
Я взял стаканчик и согрел ладони.
— Слушай, а зачем тебе это? Ты же с Алиной дружишь.
— Дружила, — Катя пожала плечами. — Пока она не рассказала, как ты ее... не оценил. И про бабушку не так рассказала. Я подумала — если она так про родную бабку, то что про других говорит?
Я смотрел на нее. Простое лицо, веснушки, смешная вязаная шапка с помпоном. Никакой дорогой сумки, никакого пафоса.
— Ты странная, — сказал я.
— Знаю, — она улыбнулась. — Но честная.
Через полгода Катя переехала ко мне. Ремонт мы доделывали вместе. Она красила стены и материлась, когда что-то падало, и это было прекрасно.
Бабушку я забрал в октябре. Катя встретила ее пирогами и слезами.
— Бабушка, я вас так ждала, — сказала она и обняла старушку, как родную.
Бабушка смотрела на меня поверх Катиной головы и улыбалась беззубым ртом. Глаза у нее были мокрые.
— Я же говорила, внучек. Настоящая придет.
Алина вышла замуж через год. За какого-то бизнесмена с тремя квартирами и двумя машинами. Катя сказала, они развелись через полгода — он оказался жадным и бил ее.
— Жалко? — спросила Катя, когда рассказывала.
Я обнял ее и поцеловал в макушку.
— Нет. Ни капли.
Мы сидели на кухне, в той самой однушке, которая когда-то стала приговором. Теперь здесь пахло бабушкиными пирожками, Катиными духами и счастьем.
— Илюш, — сказала Катя вдруг. — А ведь она была права.
— Кто?
— Алина. Ты правда не достоин ее рода.
Я замер.
— Потому что ты достоин лучшего, — Катя улыбнулась и чмокнула меня в нос. — Нашего рода. Где бабушек любят, а квартиры делают уютными самодельный подарок.
За стенкой закашляла бабушка. Катя вскочила:
— Пойду чаю ей отнесу.
А я остался сидеть и смотрел в окно. За стеклом падал снег — первый в этом году. Крупный, пушистый, чистый.
И вдруг я вспомнил тот вечер, когда Алина стояла на пороге и смеялась. Странно, но вместо боли я почувствовал только легкость. Как будто с плеч свалился тяжелый груз, который я таскал полгода и даже не замечал.
Катя вернулась, села ко мне на колени и прижалась щекой к плечу.
— О чем думаешь?
— О том, я обнял ее покрепче, что иногда самое страшное унижение оборачивается самым большим подарком.
— Это ты про что?
— Про нас, — сказал я. — Про то, что дверь иногда захлопывают, чтобы ты вошел в ту, которая ждет.
Катя подняла голову и посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты у меня поэт, оказывается.
— Нет, — я улыбнулся. — Просто счастливый человек. И никакой род мне не указ.