Гавр не помнил тот холод. Вернее, помнил смутно, как помнят дурной сон: шуршащая теснота целлофана, слепые тычки братьев и сестёр, и этот ужасный запах мокрой земли, который вдруг ударил в нос, когда он прорвал проклятую плёнку когтями.
Тогда у него ещё не было имени. Он орал, разевая беззубый рот, орал на весь тёмный двор, пока чьи-то руки не подхватили его, дрожащего комочком грязи и шерсти.
Та женщина, Наталья, пахла потом и мусорным ведром, но руки у неё оказались горячими. Она прижала его к груди, и Гавр услышал, как часто бьётся её сердце. Наверное, от страха. Или от жалости. Он тогда не разбирал.
Позже понял: повезло. Люди попались шумные, пахнущие вкусной едой. По вечерам в доме звенели рюмки, лилась песня, и жирный кусок обязательно падал под стол. Гавр научился крутиться под ногами ровно в тот момент, когда друзья хозяев начинали хмелеть и ронять еду. Гостинцы стали его страстью, гости — кормушкой.
А потом город кончился. Наталья с Виктором собрали вещи, посадили Гавра в переноску и увезли туда, где пахло не асфальтом, а грядками и укропом.
Поначалу Гавр дичился простора. Слишком много неба, слишком много земли. Но быстро вошёл во вкус. Каждый куст требовал пометки, каждая калитка — инспекции. А ещё здесь была рыба.
Он мог часами сидеть на скользких досках мостков, гипнотизируя зеленоватую воду. Там, в глубине, сонно шевелили плавниками караси. Гавр терпеливо ждал, когда чешуйчатый бок поднимется к самой поверхности, и тогда — удар! Коготь вонзался в скользкую плоть.
Виктор сначала ругался: «Опять, шельмец, мою рыбу таскает!». Но ругался беззлобно. А Наталья даже гордилась: кот не диванный, настоящий добытчик.
Осенью во дворе появилась она. Тощая, пузатая, с мутными от голода глазами. Гавр привёл её сам. Не то чтобы руководствовался разумом — просто какой-то древний зов толкал в бок: веди, охраняй.
Кошка поселилась на чердаке. Гавр таскал ей карасей, пока она не родила. Потом котята запищали, и Наталья всплеснула руками: «Господи, куда их!».
Котят разобрали. А через месяц Гавр привёл другую. Ту, что с белым пятном на горле.
Виктор стоял на крыльце, дымил и смотрел, как Гавр вылизывает чужого, пахнущего молоком котёнка. Котёнок был полосатый, на Гавра ни капли не похожий. Но Гавр тёр ему мордочку языком, жмурился от нежности и мурлыкал так, что вибрировали доски.
— Гавр, — сказал Виктор. — Ты у нас, выходит, усатый нянь.
Гавр не обернулся. Он был занят. Он был счастлив.
Кошки во дворе появлялись, словно их приносило ветром. Рыжая, что отогревалась под верандой три дня и пропала. Серая, с перебитой лапой — ту Наталья отвезла к ветеринару. Потом ещё одна, дурочка, которая залезла в подпол и орала сутки, пока Виктор не разобрал половицу.
Гавр принимал всех. Он не гнал чужих, не дрался за миску, не шипел на беременных. Если замечал округлившийся живот — начинал таскать рыбу.
Караси валялись на крыльце, под кустами смородины, однажды — в резиновом сапоге Виктора, за что Гавр получил веником. Не больно, так, для порядка.
— Гавр, ты бы разобрался, кто из них твоя законная, а кто так, постоялица, — вздыхала Наталья, пристраивая очередной выводок по знакомым. — А то развёл тут ясли-сад.
Но Гавр не разбирался. Для него все кошки были кошки. Все котята — котята.
Мир делился просто: свои — те, кто спит на этой территории и ест из этой миски. Остальные — либо враги, либо еда. Или будущие едоки, которые пока маленькие и требуют вылизывания.
Кнопка появилась, когда Гавр уже перестал считать своих подруг. Просто однажды на чердаке запищали трое, и среди них — малявка, точная его копия. Те же глаза, та же полосатость на боках, даже манера наклонять голову — его, гавровская.
— Гляди, — Виктор ткнул пальцем. — Твоя порода.
Наталья только рукой махнула. К тому времени она устала раздавать котят. И Кнопку оставила.
Остальных кошек переловила по очереди и отвезла в клинику. Гавр тогда не понял, куда пропали его женщины. Неделю ходил по двору, заглядывал под баню, нюхал следы у калитки. Но кошки вернулись. Только почему-то перестали пузатеть.
Одна Кнопка осталась нетронутой.
— Пусть хоть одна порадует деда, — сказала Наталья. — А то Гавр совсем заскучает.
Кнопка оказалась характером в отца. Такая же наглая, но без гавровского пофигизма. Если Гавр мог уйти на три дня и вернуться рваный, Кнопка держалась дома.
Сидела на кладках мостках с отцом, вглядывалась в воду, но лапу не мочила — ждала, когда Гавр поделится.
Гавр делился. Карася — Кнопке. Карася - себе. Место на солнышке — подвинься, дочь, ложись рядом.
Кнопка приносила котят два раза в год. Ровно по двое. Рыжих, пегих, чёрных, полосатых. Ни одного похожего на Гавра. Ни одного похожего друг на друга.
— Со всего района коты к нашей Кнопке бегают, — ржал Виктор. — А Гавр потом чужих детей нянчит.
Наталья сначала пыталась уследить. Запирала Кнопку в доме, когда та начинала орать и кататься по половикам. Но Кнопка умудрялась сбегать через форточку, через подпол. Возвращалась довольная, с круглым животом.
— Бесполезно, — махнула рукой Наталья. — В кого такая?
Все смотрели на Гавра. Гавр отводил глаза и делал вид, что спит.
А когда котята рождались, Гавр сидел у лежанки и ждал. Пока Кнопка оближет их, пересчитает, прижмёт к животу. А потом осторожно, кончиком носа, тыкался в мокрые комочки. И начинал вылизывать.
— Это ж не твои кровиночки, Гавр. — хмыкал Виктор, заглядывая в коробку. —Чужие они тебе.
Гавр не понимал. Он ложился рядом, прикрывал котят своим большим полосатым телом. Кнопка устало зевала, клала голову ему на бок и закрывала глаза.
Так и лежали. Кошка-мать, усатый нянь и разноцветные комочки, которые почему-то были для Гавра самыми родными на свете.
К тому времени Виктор утеплил дом, провёл воду, и они с Натальей окончательно перебрались за город, оставив городскую квартиру сыну.
Гавр, разумеется, переехал вместе с ними.
На даче образовалось постоянное кошачье население: Гавр, Кнопка и двое мелких, последних котят, что не пристроились.
Виктор сколотил во дворе большой кошачий домик — из старых досок, утеплённый сеном. Наталья сшила подушки из старых свитеров.
Всё тёплое время года компания пропадала там — Гавр обнюхал конструкцию, одобрительно поднял хвост и перетащил туда всех мелких. Днём на солнышке, в сене, было лучшее место на участке.
А с первыми холодами вся орава перебиралась в дом. Наталья соорудила им лежанки в прихожей, и до самой весны кошачья жизнь текла уже под крышей.
Гавр ни разу не пожалел, что остался тогда в этой семье. Он, правда, об этом и не думал. Коты вообще редко думают о прошлом. Они живут и сейчас: греют бока на солнце, слушают, как стучит сердце у того, кто рядом, и ждут ужина.
За окнами падал снег. В доме горел свет. В прихожей, на старых лежанках, спали вперемешку полосатые, рыжие, чёрные и белые.
И всем было тепло.
Если история про усатого няня вам понравилась — поставьте лайк, это лучшая поддержка для автора.
А если любите читать рассказы о жизни, о людях, о животных и о том, как всё это переплетается в одну большую историю — заходите на наш канал в MAX. Там много всего. И не только про котов.