Есть картина, которую написал польский художник Генрих Семирадский в 1876 году. Называется «Светочи христианства». На ней — ночной императорский сад, факелы, привязанные к столбам. Только это не факелы. Это люди.
Картина висит в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге. Её видели миллионы людей. И почти никто из них не задаётся вопросом: а были ли эти люди действительно виновны в том, в чём их обвинили?
Пожар Рима 64 года нашей эры — одно из самых известных событий античной истории. Нерон, скрипка, горящий город. Картинка настолько прочно вошла в культуру, что мало кто задумывается: а что именно произошло на самом деле? Кто поджёг? Зачем? И почему жертвой чужого преступления оказалась крошечная религиозная община, о которой большинство римлян тогда едва слышали?
Ответы на эти вопросы разительно отличаются от общеизвестной версии.
Что представлял собой Рим, который сгорел
Чтобы понять масштаб катастрофы, нужно представить, каким был Рим в середине I века нашей эры.
Город с населением около миллиона человек — по меркам древнего мира колоссальная цифра. Для сравнения: тогдашняя Александрия насчитывала от 500 до 600 тысяч жителей, Антиохия — около 300 тысяч. Рим был крупнейшим городом западного мира на протяжении нескольких столетий.
Но этот миллион жил в чудовищной скученности. Богатые граждане занимали просторные особняки — домусы — с внутренними двориками, садами, мозаичными полами. Но таких были единицы. Основная масса населения теснилась в инсулах — многоэтажных доходных домах, которые строились быстро, дёшево и с минимальным вниманием к безопасности. Деревянные перекрытия, узкие переулки между домами, открытые жаровни для приготовления еды на каждом этаже.
Пожары в Риме случались регулярно. Август в своё время создал специальные пожарные команды — вигилов, — но их было недостаточно для такого города. Каждое лето, в жару, когда дерево высыхало до состояния трута, достаточно было одной опрокинутой жаровни, чтобы целый квартал занялся за считанные минуты.
Ночь с 18 на 19 июля 64 года выдалась ветреной. Огонь начался, по разным источникам, в районе Большого цирка — Circus Maximus, — где лавки и склады плотно примыкали к деревянным трибунам. Ветер понёс пламя по городу. Пожар длился девять дней. Когда он наконец стих, из четырнадцати римских районов четыре выгорели полностью и ещё семь пострадали так серьёзно, что требовали фактического восстановления с нуля. Уцелели только три района.
Это была катастрофа такого масштаба, что даже привычные к бедствиям римляне были потрясены.
Нерон и его репутация: что правда, а что легенда
Образ Нерона в массовом сознании — безумный тиран, играющий на лире, пока горит его столица. Этот образ настолько устойчив, что воспринимается как исторический факт. На деле всё сложнее.
Начнём с лиры. Тацит, писавший о пожаре примерно через полвека после событий, сообщает, что по городу ходили слухи, будто Нерон «взошёл на домашний театральный помост и пел о гибели Трои, сравнивая нынешние беды с теми давними». Однако сам историк тут же оговаривается: проверить это невозможно. Светоний, другой источник, добавляет деталь про кифару — это была не скрипка, как часто говорят (скрипка появится полтора тысячелетия спустя), а струнный инструмент вроде лиры. Но при этом тот же Светоний сообщает, что во время пожара Нерон находился в Анции — своей загородной резиденции, в нескольких часах езды от Рима — и вернулся в город лишь когда огонь стал угрожать его дворцу.
Что делал Нерон после возвращения? Тацит, не склонный к симпатии к этому императору, признаёт: открыл Марсово поле и общественные постройки для размещения беженцев, организовал доставку продовольствия из Остии и других городов, снизил цены на зерно. Начал масштабное восстановление города с новыми строительными нормами — более широкими улицами, ограничениями на высоту домов, обязательными каменными нижними этажами.
Это не поведение человека, который радовался пожару.
И всё же подозрения на Нерона оказались невероятно живучими. Тацит прямо пишет: слухи о том, что поджог был устроен по приказу императора, «не поддавались никакому опровержению». Почему?
Ответ в том, что за несколько лет до пожара Нерон действительно начал разрабатывать грандиозный проект нового дворцово-паркового комплекса — Domus Aurea, Золотого дома. По некоторым оценкам, этот комплекс должен был занять площадь от 100 до 120 гектаров в самом центре Рима. Именно на месте сгоревших кварталов.
Совпадение? Может быть. Но для жителей Рима, потерявших дома и имущество, это совпадение выглядело весьма красноречиво.
Мать, яд и политическая атмосфера перед пожаром
Чтобы понять, почему Нерон так боялся гнева толпы и почему ему срочно понадобился козёл отпущения, надо немного отступить назад и посмотреть, каким к 64 году был политический климат вокруг этого императора.
Нерон пришёл к власти в 54 году, в возрасте 16 лет, — при живейшем участии матери, Агриппины Младшей. Первые годы его правления историки называют «пятилетием Нерона» — quinquennium Neronis. Советниками молодого императора были философ Сенека и начальник преторианцев Бурр. Оба отличались здравым смыслом и умеренностью. При них Рим управлялся вполне разумно.
Но Агриппина, передав сыну власть, не собиралась от неё отходить. Она требовала быть соправительницей — буквально. Сохранились свидетельства о том, что она пыталась принимать иностранных послов вместе с сыном, восседая рядом на троне. Нерон этому воспрепятствовал.
Конфликт между матерью и сыном нарастал несколько лет. В 59 году Агриппина погибла — обстоятельства её смерти древние авторы описывают разными способами, но все они указывают на причастность Нерона. Убийство матери произвело на римское общество тяжёлое впечатление. Сенат, конечно, выразил одобрение — сенаторы давно научились говорить то, что от них ожидали. Но в народе и среди образованного класса это событие стало точкой невозврата. Нерон из молодого, подающего надежды принцепса превратился в человека, за которым числилась мать.
К 64 году ситуация усугублялась. Умер Бурр — человек, сдерживавший худшие порывы императора. Сенека, утративший влияние, уже фактически отстранился от дел. Нерон всё больше окружал себя льстецами и артистами — он страстно любил театр, пение, поэзию и активно выступал публично, что само по себе считалось в римской аристократической традиции занятием постыдным для человека его положения.
В такой атмосфере грандиозный пожар, уничтоживший дома сотен тысяч людей, мог стать искрой, от которой вспыхнул бы открытый мятеж. Нерону нужны были виновные. Срочно.
Христиане в Риме: кем они были в 64 году
Здесь необходимо сделать паузу и честно описать, кем в действительности были римские христиане в момент пожара. Потому что в позднейшей христианской традиции из них сделали многотысячную общину мучеников, хотя реальность была куда более скромной.
По оценкам историков, к середине I века в Риме насчитывалось несколько сотен христиан — по самым оптимистичным подсчётам, около тысячи человек. В городе с населением в миллион это была ничтожно малая группа.
Кто они были? Преимущественно — выходцы из иудейской диаспоры или прозелиты, то есть обращённые в иудаизм язычники, затем принявшие новое учение. Жили в основном в Трастевере — заречном районе, традиционно населённом иноземцами — и на Авентинском холме. Собирались в частных домах, не имели ни храмов, ни публичных мест для богослужений.
Как к ним относились обычные римляне? Плохо, но не из религиозного фанатизма. Причина была проще и прозаичнее. Христиане отказывались участвовать в общественных жертвоприношениях — а это были не просто религиозные ритуалы, это была часть социальной жизни: соседи скидывались на общую жертву богам квартала, семьи приносили жертвы домашним ларам, торговые коллегии — своим покровителям. Человек, который демонстративно отказывался от всего этого, воспринимался как тот, кто пренебрегает общим благополучием.
Кроме того, среди римлян ходили смутные слухи о том, что происходит на христианских собраниях. Тайные ночные встречи, странные обряды с хлебом и вином, называемые «вкушением тела и крови», — воображение народа дорисовывало остальное. Слово «ненависть к роду человеческому» — odium humani generis — употребительно в латинских текстах применительно к христианам именно в этот период.
Иными словами, это была группа, которую никто в городе не любил, не защищал и не стал бы особенно жалеть.
Идеальная кандидатура на роль виновных.
Арест, пытки и неожиданный поворот
Тацит в «Анналах» описывает дальнейшее с характерной для него холодной точностью. Сначала были схвачены те, кто «признавался» — то есть открыто называл себя христианами. Их показания использовались для того, чтобы установить и арестовать остальных. По всей видимости, под пытками часть из них называла имена других членов общины — классическая следственная цепочка.
Затем последовали публичные казни. Осуждённых зашивали в шкуры диких зверей и отдавали на растерзание собакам на арене. Распинали на крестах. По ночам поджигали — использовали как «живые факелы» в садах Нерона. Именно этот последний образ и вдохновил Семирадского на его знаменитую картину.
И тут произошло нечто, чего Нерон явно не ожидал.
Тацит пишет прямо: «Несмотря на виновность христиан, заслуживавших самой суровой кары, в сердцах людей пробуждалось сострадание к ним, ибо казалось, что их уничтожают не ради общественного блага, а вследствие кровожадности одного человека».
Это поразительный момент. Люди, которых накануне презирали и сторонились, вдруг вызвали сочувствие. Не потому что изменилось отношение к их учению. А потому что масштаб репрессий и их очевидная политическая цель оказались слишком грубыми даже для привычного к жестокости римского общества.
Нерон не добился того, чего хотел. Гнев на виновников пожара не переключился с него на христиан. Напротив, теперь к образу поджигателя добавился образ гонителя невинных.
Заговор Пизона и настоящие поджигатели
В 65 году, всего через год после пожара, был раскрыт заговор, который по масштабам не имел аналогов за все годы правления Нерона.
Гай Кальпурний Пизон — аристократ, сенатор, блестящий оратор, человек, пользовавшийся в Риме широкой популярностью. Вокруг него собрались люди самого разного круга: несколько сенаторов, офицеры преторианской гвардии, поэты, философы. Среди заговорщиков оказались Луций Анней Сенека — тот самый философ, воспитатель Нерона, — поэт Марк Луканус, автор «Фарсалии», и писатель Петроний, которого Нерон называл своим «арбитром изящного вкуса».
Список этих имён говорит о многом. Это не горстка обозлённых неудачников — это интеллектуальная и политическая элита Рима. Люди, которые видели, куда движется принципат, и пришли к выводу, что выход один.
Заговор предполагал убийство Нерона во время игр в честь Цереры. Один из преторианских трибунов должен был нанести удар прямо на арене.
Но среди заговорщиков нашёлся доносчик. Вольноотпущенница по имени Эпихарис, участвовавшая в заговоре, попытается ускорить события, намекнув на заговор флотскому командиру — и была арестована. Нерон начал аресты.
По его приказу было казнено более сорока человек. Сенека получил приказ покончить с собой и умер в ванне. Луканус погиб. Петроний, по знаменитому рассказу Тацита, велел своим рабам то перевязывать ему вены, то снова вскрывать их — и умирал медленно, в окружении друзей, за разговором о стихах.
И вот здесь возникает версия о пожаре, которую историки рассматривают как наиболее правдоподобную. Круг заговорщиков был настолько широк и существовал настолько долго, что вполне мог включать людей, готовых на провокации. Поджог бедных кварталов — традиционный способ возбудить народный гнев против власти в античном городе. Огонь в трущобах Большого цирка, раздутый ночным ветром, мог быть не случайностью, а намеренным актом, призванным дестабилизировать положение Нерона накануне переворота.
Если эта версия верна, то история пожара 64 года — это история о том, как жертвой чужого политического замысла стала маленькая и совершенно непричастная ни к чему религиозная община.
Конец Нерона и долгая тень пожара
Заговор Пизона провалился, но это не спасло Нерона. Последующие три года его правления — это нарастающая паранойя, волны казней, уничтожение всего, что напоминало о старой республиканской аристократии.
В 68 году взбунтовались легионы в провинциях. Первым поднял знамя восстания Гай Юлий Виндекс в Галлии — его выступление было подавлено, но оно дало сигнал другим. Гальба, наместник Испании, объявил себя «легатом сената и римского народа». Преторианцы, хребет императорской власти, перешли на его сторону.
Нерон оказался в положении человека, которого бросили все. Рабы разбегались. Приближённые исчезали один за другим. Сенат заочно приговорил его к смерти.
Он бежал на загородную виллу одного из вольноотпущенников, где и принял конец. Последние слова, сохранённые Светонием, — «Какой великий артист погибает» — звучат двусмысленно: то ли жалость к себе, то ли горькая самоирония человека, который всю жизнь мечтал быть музыкантом, а стал императором.
Ему было тридцать лет.
После его смерти Рим пережил год четырёх императоров — гражданскую войну, в которой власть переходила из рук в руки с калейдоскопической скоростью. Золотой дом Нерона был частично снесён его преемниками: на его месте Веспасиан начал строительство Колизея — как бы возвращая народу землю, которую узурпировал тиран.
Образ Нерона в позднейшей традиции — как языческой, так и христианской — слился в единый архетип злодея. Для христиан он стал первым гонителем, символом государственного преследования веры. Его имя в ранней христианской литературе приобрело почти мистическое измерение — некоторые исследователи видят в «звере» из Книги Откровения с числом 666 зашифрованное имя именно Нерона (числовое значение букв его имени на иврите даёт эту сумму).
Но вот парадокс, который стоит обдумать. Нерон, сделавший христиан козлами отпущения, непреднамеренно добился обратного эффекта. Сочувствие к жертвам, которое описывает Тацит, — это один из первых зафиксированных случаев, когда общественное мнение повернулось в пользу этого учения. Репрессии дали общине то, чего у неё прежде не было: историческую память о мученичестве и, как ни странно, определённое общественное внимание.
Маленькая группа людей, о которых Рим едва слышал до 64 года, теперь стала известна всему городу.
История редко движется так, как планируют её участники.
И всё же вопрос остаётся открытым уже почти две тысячи лет: кто поджёг Рим на самом деле? Случайность, Нерон или люди Пизона? Как думаете — есть ли смысл реабилитировать этого императора хотя бы частично, или слишком многое говорит против него?