В наших краях граница между привычным миром и тем, что таится за гранью, всегда была тонкой, как осенний лед. Мы выросли в тени суеверий, ставших обыденностью. Для нас не было дикостью, что сельское кладбище по ночам испускает мертвенно-голубое свечение. Взрослые сухо бормотали про «испарения фосфора», но в их глазах при этом плескался первобытный страх, а на окнах домов всегда висели обереги из полыни.
Однако даже кладбище меркло перед Гнилой Падью — старым, полувысохшим болотом, зажатым в тиски молодого, неестественно искривленного леса. Деревья там не тянулись к солнцу, а будто извивались в агонии, сплетаясь ветвями в подобие костлявых пальцев.
Это место не просто затягивало — оно выбирало. Я помню, как возвращались те, кому посчастливилось выбраться из трясины. Это были уже не люди, а пустые оболочки. Молодой парень, ушедший за клюквой, вернулся через сутки с абсолютно белыми, как лунь, волосами. На его руках и щиколотках зияли иссиня-черные синяки, точь-в-точь похожие на отпечатки длинных, костлявых пальцев.
«Оно не тянуло вниз, — шептал он в бреду. — Оно хотело, чтобы я обернулся. Оно держало меня за ноги и ждало, когда я посмотрю ему в глаза».
Никто из спасенных не мог внятно описать произошедшее. Все твердили об одном: их не вытащили, их выбросили обратно, словно сочли недостаточно вкусными или оставили «на потом».
Подростками мы часто испытывали судьбу, подбираясь к самой кромке хлюпающей черной жижи. Но стоило зайти в тень кривых берез, как воздух становился тяжелым, металлическим на вкус. Мы замирали, когда из глубины чащи доносился треск — тяжелый, ритмичный шаг существа, которое не знало усталости. Это не был зверь. Звери бегут от Пади. Это было нечто массивное, что ломало сухие ветки с пушечным грохотом, стремительно приближаясь к нам со стороны топей.
Старики вбивали в нас одно-единственное правило: услышишь зов — не оборачивайся. Что бы ни случилось, чей бы голос ты ни узнал, как бы жалобно ни плакал ребенок за спиной — смотри только вперед.
Однажды корова моей бабушки, Зорька, снова забрела к самому краю болота. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив туман над трясиной в цвет запекшейся крови. Я пошла за ней, стараясь не смотреть на пузырящуюся воду, которая в сумерках казалась черным зеркалом.
Когда я уже накинула веревку на шею животному, за моей спиной раздался голос.
— Машенька... дочка, подожди меня...
Голос был точной копией голоса моей матери. Теплый, ласковый, родной. Но мама в этот момент пекла хлеб дома, за два километра отсюда. У меня по спине пробежал ледяной разряд, а мелкие волоски на руках встали дыбом. Сердце колотилось так сильно, что его стук отзывался болью в висках.
Я не побежала — бежать в Пади нельзя, запнешься о корень и пропадешь. Я ускорила шаг, вцепившись в коровью шею. А голос за спиной менялся. Ласковый тон исчез, сменившись утробным, свистящим хрипом, который все еще пытался произносить мое имя:
— М-м-ма-ш-ш-ша-а... по-о-о-смотри-и...
За моей спиной послышался звук, будто кто-то с трудом вытягивает из вязкой грязи тяжелое, склизкое тело. Шлеп... шлеп... шлеп... Оно шло за мной до самой опушки, пока я не пересекла невидимую черту, где начиналась нормальная трава.
С тех пор прошло много лет. Местные привыкли жить рядом с этим злом, словно с хронической болезнью. На моей памяти болото так никого и не убило физически. Но те, кто слышал зов Гнилой Пади, уже никогда не были прежними. Говорят, если ты один раз услышал этот шепот, часть твоей души навсегда остается там, в черной воде, ожидая момента, когда ты все-таки решишь обернуться.