Баба Шура сидела на табурете у окна и смотрела, как во дворе голуби делят корку хлеба.
Зрение уже было ни к черту, птицы расплывались серыми пятнами, но она все равно смотрела.
Ей было девяносто пять. Тело давно превратилось в хрупкую, высушенную временем конструкцию, обтянутую кожей. Каждое утро она просыпалась с удивлением: «Я еще здесь?».
Здесь, в этой двушке на пятом этаже панельной хрущевки, пахло лекарствами, старой мебелью и щами, которые она варила раз в три дня, если хватило сил.
Её дочь, Лариса, приезжала редко, хотя жила в соседнем районе. У Ларисы была своя жизнь, взрослый сын Сергей, работа в бухгалтерии и вечная усталость.
А у Сергея, в свою очередь, была жена Анна и двое детей — восьмилетний Дима и пятилетняя Катя.
Баба Шура их обожала. Когда правнуки приезжали, её морщинистое лицо светилось, руки, скрюченные артритом, тянулись их погладить, а старые губы шептали ласковые слова.
Она могла часами рассказывать Диме про войну, а Кате — про то, как в её детстве были красивые платья с пуговицами.
В то утро вторника баба Шура, как обычно, ковыляла на кухню, держась за стену. В дверь позвонили, длинно, настойчиво, с перерывами.
— Иду, иду, — прошамкала женщина, медленно открывая замок.
На пороге стояла Лариса, за её спиной, с рюкзаками наперевес, переминались с ноги на ногу Дима и Катя.
У Димы был серьёзный, насупленный вид, а Катя, наоборот, улыбалась и пыталась заглянуть в квартиру.
— Мам, привет, — Лариса уже протискивалась внутрь, таща за собой пакет с продуктами. — Я тут это… Срочно на работу вызвали, курсы там, повышение квалификации. На три дня. А Сережка с Анютой в командировку, представляешь? Обоих вызвали, ну прямо горит всё. Детей не с кем оставить. Я к тебе.
Лариса говорила быстро, не глядя на мать, снимая с детей куртки и развешивая их в прихожей. Баба Шура растерянно моргала, вцепившись в дверной косяк.
— Лара, дочка… Я же старая, — голос её дрожал. — Мне за ними не углядеть. Дима вон шустрый, а Катя маленькая. Упадут, ушибутся. А если я не досмотрю?
— Да что ты, мам! — Лариса отмахнулась, как от назойливой мухи. — Они самостоятельные. Дима уже взрослый, за Катей приглядит. Только покормить их нужно, там в пакете полуфабрикаты, разогреешь в микроволновке. Я всё показала Диме, он поможет. Тебе и напрягаться не придется. Посидите, телевизор посмотрите. Правнуки, радоваться надо!
— Радость, оно конечно, — пробормотала баба Шура, глядя на правнуков.
Дима уже прошел в комнату и вертел в руках старую икону на комоде. Катя прижимала к себе тряпичную куклу, которую баба Шура сшила ей сама год назад.
— Всё, мам, я побежала. Маршрутку ловить. Дим, слушайся прабабушку! Я вечером позвоню или завтра. — Лариса уже щелкнула замком и исчезла, оставив после себя запах духов и городской суеты.
В квартире повисла тишина, которую нарушал только мерный гул холодильника. Баба Шура перевела взгляд на правнуков.
Дима поставил икону на место и теперь рассматривал корешки книг в старом серванте.
— Димочка, Катенька, — позвала она дрожащим голосом. — Проходите, садитесь. Чай будете?
— А у тебя интернет есть? — спросил Дима, не оборачиваясь.
— Чего? — не расслышала баба Шура.
— Ва-фай. Нет, наверное, — вздохнул он, садясь на диван. — Скукота.
Катя подошла к прабабушке и протянула ей куклу:
— Баба, смотри, у Маши платье порвалось. Починишь?
Баба Шура взяла куклу, пальцы её, узловатые от старости, осторожно коснулись разошедшегося шва.
— Починю, милая, починю. Найду нитки, голубые были. Ты посиди, посмотри, что я делать буду. Это наука старая, шитьё.
Она медленно, держась за стену, побрела в свою комнату, где в комоде хранились нитки.
Дима тем временем включил телевизор и залип на канале с динозаврами. Катя уселась на полу рядом с прабабушкиным креслом, наблюдая, как та неуклюже пытается вдеть нитку в иголку. Руки плохо слушались, нитка выскальзывала.
— Баба, дай я! — Катя ловко взяла иголку и нитку и с первого раза вдела. — Всё!
— Умница ты моя, — баба Шура прослезилась. — Вот спасибо. Глазки-то у тебя молодые, зоркие.
Она принялась шить, медленно, мелкими стежками. Катя сидела рядом, положив голову ей на колени.
— Баба, а мама сказала, ты старенькая и ничего не помнишь, — вдруг сказала девочка.
Баба Шура вздрогнула и уколола палец.
— Сказала? — тихо переспросила она.
— Ага. Они с папой говорили, когда мы в машине ехали.
Кровь выступила на пальце бабы Шуры маленькой капелькой. Она вытерла её о платок.
— Гос-споди, — выдохнула она. — Ну что же такое...
В комнату вышел Дима.
— Есть хочется. Что там разогревать?
— Сейчас, сейчас, Димочка. В пакете, дочка сказала. Пойдем на кухню, я посмотрю.
Она с трудом поднялась. Катя взяла её за руку. На кухне баба Шура открыла пакет.
Там лежали замороженные котлеты в пачке, пельмени и пакетик с бульонными кубиками.
— Это есть? — неуверенно спросила она. — Тут варить надо.
— Давай я, — Дима вздохнул с видом мученика. — Мама показывала. Только воду в кастрюлю налить надо.
Баба Шура постелила на стол старую клеенку, достала тарелки. Дима возился у плиты, шумно наливая воду.
Катя сидела за столом и болтала ногами. Баба Шура смотрела на них и чувствовала, как внутри неё разрастается страх.
А что, если она упадет? А что, если они обожгутся? А что, если ей ночью станет плохо?
Кто вызовет скорую? Дима, конечно, мальчик смышленый, но он же ребенок. Пельмени сварились, ели их все вместе.
Баба Шура положила себе три штуки, остальное отдала детям. Ей кусок в горло не лез.
Вечер наступил быстро. Баба Шура постелила правнукам в зале на диване. Дима уткнулся в телефон. Катя вертелась рядом.
— Баба, расскажи сказку, — попросила она.
— Про кого, ласточка?
— Про принцессу.
Баба Шура села в кресло рядом с диваном, укрыв ноги старым платком.
— Жила-была одна принцесса, — начала она тихо. — И был у неё самый лучший на свете сад. Там росли розы, белые и красные. Но однажды пришла злая колдунья и заколдовала сад, чтобы он засох. И тогда принцесса пошла искать ту самую живую воду...
Она говорила и говорила, пока дыхание Кати не стало ровным и глубоким. Дима тоже уснул, уронив телефон на подушку.
Баба Шура смотрела на их лица, освещенные тусклым светом ночника. Такие маленькие, беззащитные. А она? Кто защитит их от неё самой? От её немощи?
Ночью она не спала. Ей казалось, что сердце то колотится, то замирает. Она боялась закрыть глаза, боялась, что не проснется, и дети останутся одни в чужой для них квартире.
Под утро пожилая женщина задремала в кресле. Она проснулась от шума. Дима и Катя уже были на ногах.
— Баба, мы кушать хотим, — Катя теребила её за руку.
— Вставайте, вставайте, мои хорошие. Сейчас кашу сварганю.
День тянулся бесконечно. Баба Шура пыталась играть с ними в лото, но фишки падали из рук.
Дима быстро заскучал и снова включил телевизор. Катя рисовала на клочке бумаги.
Обед прошел, потом полдник. Лариса не звонила. К вечеру у бабы Шуры закружилась голова, когда она вставала с табуретки.
Пришлось постоять, держась за стол, пока темнота не рассеялась. На второй день стало хуже.
Ноги отекли и отказывались идти. Диме пришлось самому разогревать котлеты на сковородке, а баба Шура только сидела на кухне и следила за ним трясущейся рукой.
— Осторожно, масло горячее, отойди, Димочка, — шептала она.
— Да нормально всё, — бурчал он.
Катя подходила к ней и обнимала.
— Баба, у тебя ручки холодные.
— Это ничего, милая. Это старость.
Ночью второго дня у бабы Шуры случился приступ. Резкая боль в груди, холодный пот.
Она не стала кричать, чтобы не пугать детей, а просто зажала рот подушкой и ждала, пока отпустит.
«Господи, за что? — думала она в полубреду. — Неужели нельзя было оставить их с кем-то другим? Зачем ты, Лара, скинула их на меня?»
Утром третьего дня она уже с трудом вставала с кровати. Ноги подкашивались, в голове шумело.
Она выползла в коридор и увидела Диму, который пытался успокоить плачущую Катю.
— Она упала! — закричал Дима, увидев прабабушку. — Я пошел в туалет, а она за мной побежала и споткнулась о порог! У нее коленка в крови!
Баба Шура посмотрела на Катю. Девочка стояла, размазывая слезы по щекам, а с разбитой коленки по ноге текла кровь.
— Господи, — прошептала баба Шура и схватилась за сердце. Мир перед глазами поплыл. Она осела на пол, прямо в коридоре.
— Баба! Баба Шура! — закричала Катя.
Дима, побледнев, бросился к ней.
— Бабушка! Бабушка, вставай!
Баба Шура смотрела на них снизу вверх мутными глазами. Она видела их испуганные лица, слышала их крики, но ничего не могла сделать. Тело не слушалось.
— Телефон... — прохрипела она. — В кармане... звони... бабушке Ларисе...
Дима дрожащими руками достал из кармана её старого халата кнопочный телефон. Нажал на вызов, «Лариса».
— Баба! — закричал он в трубку, когда услышал голос Ларисы. — Баба Шура упала! Она лежит на полу и не встает! Катя поранилась! Приезжай скорее!
В трубке что-то заговорили, но Дима уже бросил телефон и кинулся к прабабушке, пытаясь приподнять её голову.
Они сидели втроем на холодном полу в узком коридоре. Катя тихо плакала, прижимаясь к плечу брата. Дима, стиснув зубы, гладил сухую, морщинистую руку бабы Шуры.
— Всё будет хорошо, бабушка, — повторял он, как заклинание. — Слышишь? Сейчас баба приедет.
Баба Шура смотрела на них. Страх в её глазах постепенно таял. Боль в груди немного отпустила.
Она видела их маленькие, перепуганные лица и впервые за эти три дня почувствовала, что нужна, что эти двое, скинутые на неё как ненужный груз, сейчас держатся за неё, как за единственное, что у них есть в эту минуту.
Лариса приехала через сорок минут, когда баба Шура уже сидела на кухне, бледная, но живая, а Кате Дима промыл ранку перекисью, найденной в аптечке.
— Господи, что случилось? — Лариса влетела в квартиру. — Мам, ты как?
Она даже не взглянула на заплаканную Катю, не похвалила Диму. Лариса смотрела на мать, но в её взгляде было не беспокойство, а досада.
— Справились, — тихо сказала баба Шура, глядя на дочь почти чужими глазами. — Спасибо тебе, дочка. Научила их за старухой ухаживать.
Лариса замялась, перевела разговор на то, как устала на этих курсах, собрала детей, торопливо попрощалась и ушла.
А баба Шура осталась одна в тишине. На столе лежала забытая Катей тряпичная кукла.
Баба Шура взяла её в руки и погладила зашитое платье. В комнате, где спали дети, на подушке лежал сложенный вчетверо листок.
Она нашла его вечером. Это был рисунок Кати. На нём кривыми фломастерами были нарисованы три фигуры: маленькая, побольше и совсем большая, скрюченная.
Сверху было коряво выведено: «Бабе Шуре. Ты самая храбрая. Я тебя люблю. Катя».
Баба Шура прижала рисунок к груди. В окно светил тусклый фонарь, а она сидела в старом кресле, глядя в темноту.
Она не знала, сколько ей осталось. Может, день, может, год... Но теперь знала точно: страх прошел.
Осталась только тихая любовь и понимание, что в свои девяносто пять она всё ещё кому-то нужна.
Даже если этот кто-то — всего лишь двое детей, которых на неё просто «скинули».
