Моя мама всегда была искрой, способной разжечь любое застолье. В нашем городке её знали все — тамада от бога, душа компании, женщина с неиссякаемой энергией. Но после того случая на базе «Лесная тишь» что-то в её глазах навсегда погасло.
Юбилей маминой подруги задумывался как уютный междусобойчик. Арендовали старый корпус базы отдыха, утопающий в сосновом бору. Племянница именинницы, Ольга, работала там администратором, поэтому им выделили банкетный зал на первом этаже — просторное помещение с высокими потолками, которые крали свет даже днём.
Мама вернулась в субботу подозрительно тихой. Сказала, что «перегуляла», но я видела, как она зябко куталась в шаль, хотя дома было жарко.
Через неделю, вечером, раздался телефонный звонок. Голос Ольги в трубке дрожал так сильно, что мама едва разбирала слова.
— Я проявила плёнку, — прошептала Ольга. — Тёть Валь, я сейчас приеду. Мне страшно быть одной.
Когда Ольга вошла в дом, от неё пахло валерьянкой. Она молча выложила стопку глянцевых снимков 10x15 на кухонный стол. Сначала всё выглядело обыденно: вспышка «мыльницы» выхватывала из полумрака раскрасневшиеся лица, нелепые парики для конкурсов, запотевшие рюмки. Но на последнем кадре Ольга замерла.
Это было общее фото. Мама в тот момент сама взяла камеру, чтобы запечатлеть всех гостей. Пятнадцать человек стояли тремя рядами на фоне тяжёлых бархатных штор.
— Кто это? — палец Ольги упёрся в мужчину за спинами гостей.
Мама надела очки, и я увидела, как её лицо стало землистого цвета. В последнем ряду, прямо между племянником именинницы и её мужем, стоял человек. Его не должно было там быть. Список гостей мама знала назубок, а этот... он выглядел «неправильно». Кожа была не просто бледной, а серовато-восковой, как у дешёвой манекена. Глаза не отражали вспышку — два пустых черных провала, устремлённых прямо в объектив. Так же он был выше всех остальных на голову, хотя стоял на полу. Приглядевшись, мама охнула: его ноги не касались паркета. Он словно парил в нескольких сантиметрах над землёй, втиснувшись в толпу так плотно, что его плечо должно было касаться соседа. Но сосед (дядя Коля) на фото даже не поморщился, хотя «чужак» буквально нависал над ним. На нём была старая, засаленная роба, на воротнике которой отчетливо виднелась тёмная, глубокая полоса, опоясывающая шею.
«Самое страшное было не то, что он там был, — прошептала мама позже. — А то, что на фото его рука лежала на плече именинницы. Синеватая кисть с обломанными ногтями».
На следующий день Ольга, снедаемая дурными предчувствиями, показала снимок старшему сторожу базы. Тот едва взглянул на фото и перекрестился, выронив связку ключей.
— Юрка... сантехник наш, — прохрипел старик. — Опять пришёл на шум.
Выяснилось, что за три дня до банкета Юрка, тихий пьяница, которого бросила жена, свёл счёты с жизнью. Его нашли в технической каморке, дверь которой находилась прямо за теми самыми бархатными шторами в банкетном зале. Он висел на стальном тросе, глядя в стену, за которой люди позже смеялись и пели песни под мамин сценарий.
Говорят, самоубийцы не находят покоя и тянутся к теплу живых. Юрка просто не хотел быть один в своей тёмной каморке. Он пришёл на праздник. И, судя по тому, что на следующих кадрах в углу зала часто мелькала странная серая дымка, он не ушёл, пока не выключили свет.