— Давай уберём кое-что, — сказала дочь, не глядя на мать. — Вместе. Я помогу.
Нина повертела печенье в пальцах. Положила обратно.
— Значит, не время.
Ботинки стояли под кроватью третий год — левый чуть впереди правого. Она заправляла кровать каждое утро и каждое утро видела их краем глаза. Не смотрела. Видела — как видят батарею.
Дочь пришла в воскресенье и сразу увидела ботинки.
Нина поставила чайник. В квартире было прохладно — она опять не включала второй радиатор, хотя дочь каждый раз просила. Пахло старым вареньем, или печеньем, которое она купила к приходу и забыла достать.
— Мам, ты форточку открывала?
— Открывала.
Не открывала. Но дочь уже прошла в комнату, и спрашивать стало некого.
Дочь села на край кровати. Нина принесла чай.
···
— Мам, — сказала дочь. Подержала чашку обеими руками. — Давай уберём кое-что. Вместе. Я помогу.
— Потом.
— Ты каждый раз говоришь «потом».
Нина взяла печенье с тумбочки, повертела в пальцах. Положила обратно.
— Значит, не время.
Дочь отвела глаза. Посмотрела вниз — на ботинки. Быстро, но Нина перехватила. Перехватила — и встала.
На кухне она простояла у стола. Руки на клеёнке. На подоконнике — его кружка с отбитой ручкой, из которой она теперь поливала фиалку. Каждый день. Других кружек в шкафу шесть.
Чайник щёлкнул. Нина не двинулась.
Вернулась с тарелкой.
— «Юбилейное», — сказала дочь. — Он же его любил.
— Я покупала. Он ел.
Дочь рассказывала про Мишку — школа, учительница задаёт слишком много. Нина кивала. Смотрела мимо дочери — на край кровати, где из-под покрывала торчал коричневый носок ботинка.
Подошва у левого — жёсткая, негнущаяся. Каждый ноябрь он покупал воск в хозяйственном на Пролетарской и мазал швы. Садился на табуретку в коридоре, расстилал газету. Газета до сих пор лежала под тумбочкой — сложенная, с пятнами воска.
Задник у левого был смят. Она говорила: развяжи шнурки, испортишь.
Не развязывал.
— Мам, ты слушаешь?
— Мишке шапку купи. Зима скоро.
Дочь посмотрела на неё. На ботинки. Опять на неё. Открыла рот — и закрыла.
На пороге, когда дочь уже держала куртку, позвонила Тамара Ивановна сверху. Соль. Нина дала. Тамара Ивановна задержалась в дверях, заглянула мимо Нины в коридор — тем быстрым чужим взглядом, каким смотрят в жизнь через щель.
— У меня тоже долго стояли, — сказала она. И пошла наверх.
Дочь замерла с одним рукавом. Посмотрела на мать. Нина поправила ей воротник — молча, двумя руками, как маленькой.
Закрыла дверь.
···
Вернулась в комнату. Покрывало ещё хранило вмятину — дочь сидела здесь полчаса назад.
Нагнулась. Достала левый. Тяжёлый. Воск на швах побелел, потрескался. Провела пальцем по заднику — вмятина от пятки, гладкая, вытертая.
Достала правый.
Поставила оба у двери. Ровно. Носками к выходу.
Села на пол рядом.
Ботинки стояли — левый чуть впереди правого.