Глава 2
В комнате было темно, хоть глаз выколи. Только из коридора, где горела лампочка без абажура, пробивалась жёлтая полоска - тонкая, как лезвие. Настя сидела на бабушкиной кровати и в последний раз вглядывалась в угол за шкафом. Там, в этом закутке стояло старое раскладное кресло, служившее ей кроватью и тумбочка, которая заменяла стол — больше ничего не влазило. Собственно, наверное и не удивительно, что вещей у Насти оказалось не так много.
«Одна сумка», - подумала Настя и потерла лоб.
Раньше, в суете дней, она как-то и не задумывалась, что у нее почти ничего нет. Почти никаких личных — действительно личных! - вещей, если не считать одежды, посуды и зубной щетки. У других девушек ее возраста книжки, блокнотики, мягкие игрушки, какие-то сувенирчики, модные аксессуарчики из интернета, а у Насти...
«А у меня есть я», - решительно отбросив упадническое настроение, подумала девушка. - «И бабушка. И рисование».
Да. Кроме одежды в старой, ещё бабушкиной сумке, с вытертым боком и сломанной молнией, которую Настя закрепила булавкой, было то, что держало ее на плаву, то, что давало надежду на будущее, которое будет отличаться от будущего, которое сулило ей окружение. Ее шанс изменить жизнь — дешевые карандаши, несколько скетчбуков и несколько папок с рисунками.
«Ну и ладно», - хмыкнула про себя Настя. - «Зато тащить меньше».
Несколько секунд девушка гипнотизировала взглядом содержимое сумки, пока взгляд не остановился на конверте с деньгами - девяносто две тысячи, которые почти год копились по рублю, по копейке, по отказу от лишнего.
«Наверное, надо было открыть карту», - запоздало осенило Настю.
Но в их семье не было карт, все деньги всегда были наличными. Родители работали — когда все-таки работали — неофициально и зарплату получали на руки, бабушка ходила за пенсией на почту. Вот Настя и не подумала...
Девушку как кислотой обожгло понимание собственной «отсталости», «колхозности». Ей внезапно стало так страшно, что захотелось плюнуть на все, разобрать сумку и на все накопленные деньги купить ноутбук.
Остановила мысль, что ноутбук придется прятать, чтобы его не пропили.
«Ладно», - сердясь на саму себя, подумала Настя. - «Разберусь. Вернуться всегда смогу».
А конверт Настя сунула в лифчик. И нет, ей не казалось это бредом из фильмов про деревенщину, которая едет в Москву. Это был просто здравый смысл, желание уберечь то, что досталось ей так тяжело...
Конверт лёг холодным плоским квадратом под самую грудь - непривычным, почти чужим, но надёжным. Как вторая кожа. Настя хмыкнула про себя, поправила лямку, которая впилась в плечо: вот так и поеду, с деньгами между рёбер. Если кто и полезет грабить, придётся сначала раздеть. А раздевать - не разденут. Не на что смотреть, тощая, страшная, под глазами синяки. Грабители таких не любят — на лице написано, что взять с нее нечего.
За стеной, в зале, внезапно на всю мощность врубили музыку. Басы грянули в пол так, что задрожали половицы. Похоже, пока Настя собиралась, отец снова кого-то привёл. Мать, судя по голосам, прорывающимся через грохот музыки, была уже сильно пьяна — ее голос срывался на визг, потом на смех. Кто-то орал песню, кто-то спорил, разбилась посуда - глухой звон осколков об пол.
Настя прислушалась, настороженно затаив дыхание: бабушка была на кухне. Но оттуда не доносилось ни звука. Похоже, пьяная компания туда не добралась.
Девушка подхватила сумку - тяжёлую, будто в ней не вещи, а камни, - и вышла из комнаты. В коридоре зажгла свет, чтобы не споткнуться о чьи-то башмаки, и прошла на кухню.
Бабушка сидела за столом. Перед ней стояло две кружки с чаем, над которыми вился легкий парок, и лежал пакет с печеньем. Бабушка посмотрела на Настю, на сумку, и улыбнулась:
- Собралась?
В зале снова что-то стеклянно грохнуло. Настя вздрогнула и невольно обернулась на дверь, а бабушка только вздохнула.
- Хотела с тобой чаю попить на дорожку, - сказала она. - Да не стоит, наверное... не дадут спокойно.
Настя стиснула лямку своей сумки.
- Да, бабуль, не стоит, - сделав над собой усилие, сказала Настя. Она хотела бы попрощаться как следует, но понимала, что стоит матери или отцу заметить ее с сумкой, начнутся бессмысленные, но оттого не менее отвратительные разборки. - Я пойду, - сказала Настя и вдруг почувствовала, как горло снова сжалось. Пришлось откашляться, чтобы голос не дрожал. - А ты это... ты держись. Я буду звонить и деньги присылать, как смогу.
Бабушка встала. Медленно, держась за край стола, - колени, видно, опять болели. Подошла близко-близко, заглянула в лицо. Глаза у неё были светлые, выцветшие, но внутри, в самой глубине, горел огонёк.
- Деньги взяла? - спросила она.
- Взяла, - кивнула Настя.
- Не потеряй.
- Не потеряю.
Бабушка протянула руку и дотронулась до Настиной щеки. Ладонь была сухая, тёплая, пахла мылом и старостью - тем особенным запахом, который Настя помнила с детства. Так пахло только от бабушки. Ни от кого больше.
- Тогда с богом, - сказала она. И перекрестила Настю быстро, привычным движением - в лоб, в живот, в плечи. Крест лёг на кожу невесомо, но горячо.
В зале заорали, засмеялись, снова что-то разбилось. Настя опять вздрогнула, а бабушка даже не обернулась.
- Иди, - сказала она. - Не оглядывайся.
Настя кивнула, подхватила сумку и вышла в коридор. У двери остановилась на секунду, вдохнула запах квартиры - перегар, табак, дешёвый одеколон, кислые щи из кастрюли на плите. Всё знакомое до тошноты. И не оглянулась.
Вышла, прикрыла за собой дверь, спустилась по тёмной лестнице вниз. Перила были холодные, скользкие, краска облупилась. Ступеньки скрипели под ногами - каждая на свой лад. На последней ступеньке Настя споткнулась, чуть не упала, ухватилась за стену - ладонь заскребла по штукатурке. Выдохнула. Пошла дальше.
На улице ударил воздух. Свежий, прохладный, с запахом прелых листьев и близкого дождя. Осень уже подбиралась к городу, хотя днём ещё грело солнце. Настя перекинула лямку сумки через плечо и пошла, втянув голову в плечи, будто ожидала, что в спину раздастся крик.
Сумка оказалась неожиданно тяжёлой. Лямка врезалась в плечо, и через пять минут Настя уже чувствовала, как немеет рука. Она переложила сумку на другое плечо, потом снова, но легче не становилось. Мелькнула было мысль взять такси - триста рублей, не больше. Настя даже остановилась на секунду, глядя, как мимо проезжает машина с логотипом такси. Но триста рублей - это триста шагов к цели. Так она считала. Каждый рубль сейчас имел значение.
Поэтому Настя стиснула зубы и пошла пешком.
Город спал. Фонари горели через один, и от этого улицы казались глубже, чем днём. Магазины закрыты, витрины тёмные, только редкие машины проезжали мимо, шурша шинами по мокрому асфальту. После вчерашнего дождя лужи ещё не высохли, и Настя то и дело обходила их, перепрыгивала, но кеды всё равно промокли. Холодная вода противно хлюпала между пальцами, и она морщилась, но продолжала идти.
В ушах немного звенело. От тишины? От напряжения? Настя не знала. Просто звенело - тонко, высоко, как комар. Или это поезд ещё не пришёл, а уже гудит где-то вдали?
Через десять минут Настя вспотела и запыхалась. Волосы выбились из хвоста и липли к лицу - мокрые, противные. Она остановилась, перевела дух, перекинула сумку на другое плечо и пошла дальше. Руки гудели, но останавливаться было нельзя. Если остановиться и опустить сумку - можно не дойти.
Вокзал вырос перед ней внезапно. Небольшой, аккуратный, свеженький как обновленное историческое здание. Настя замерла на секунду, разглядывая его. Она никогда никуда не ездила. Даже школьные поездки прошли мимо нее - у них никогда не было денег, чтобы она могла поехать.
«Когда-то же надо начинать», - мотнула головой Настя, мысленно посмеиваясь над собой.
Она переступила порог вокзала и остановилась, оглушённая.
Внутри пахло пирожками, дорожной пылью и ещё чем-то неуловимо железнодорожным - машинным маслом, что ли? Несмотря на поздний час, люди сновали туда-сюда, кто-то бежал, кто-то сидел на скамейках с сумками, кто-то спал, уткнувшись в рюкзак. Гул голосов стоял такой, что в ушах зашумело. Настя постояла, привыкая, потом огляделась.
«И куда идти?» - озадачилась она.
Табло висело высоко, под самым потолком, цифры и названия прыгали, сливались в глазах. Она задрала голову, пытаясь найти свой поезд. Шея затекла, в глазах зарябило. Она достала билет - мятую бумажку, которую бабушка зачем-то погладила утюгом, - сверилась, нашла нужную строчку. Платформа три.
Как пройти на платформу три?
Она пошла вдоль зала, лавируя между людьми. Кто-то толкнул её сумкой, кто-то чертыхнулся. Настя шла, и вдруг поняла, что идёт не туда. Вон указатель, а она прошла мимо. Вернулась, увидела женщину в форме - та стояла у колонны, лениво помешивая кофе в стаканчике.
- Извините, - Настя подошла, перехватывая сумку поудобнее. - А как пройти на платформу три?
Женщина глянула на неё равнодушно, ткнула пальцем направо и сразу отвернулась. Настя пошла куда послали.
На платформе было ветрено. Ветер дул в лицо, холодный, резкий, трепал волосы, задувал под толстовку. Настя вдохнула этот воздух - смесь холода, металла и чего-то дальнего, незнакомого, - и вдруг почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти горячее. Страх? Нет. Волнение? Да. И ещё что-то, чему она не знала названия. Может, надежда? Может, она просто первый раз в жизни делает что-то правильное?
Она улыбнулась сама себе и тут же спрятала улыбку, оглянувшись: вдруг кто увидит, подумает, что ненормальная.
Поезд подошёл ровно по расписанию. Сначала Настя услышала его - тяжёлый, металлический гул, от которого вибрировало под ногами. Она даже приподнялась на цыпочки, вглядываясь в темноту. Потом увидела - огромный, зелёный, с жёлтыми полосами, он выползал из темноты, как зверь. Вагоны проплывали мимо, замедляя ход, и наконец остановились с лязгом и шипением.
Настя подхватила сумку и пошла вдоль поезда, выискивая свой вагон. Ей повезло, идти пришлось недолго.
Девушка вошла в вагон. Внутри было тепло, пахло казенным постельным бельём, хлоркой и ещё чем-то неуловимо домашним - может, чьим-то борщом, может, просто человеческим теплом. Она пошла по проходу, сверяя номер места. Плацкарт. Вагон был почти полный, люди рассовывали вещи по полкам, переговаривались, кто-то уже ел, кто-то укладывал детей.
Её место оказалось внизу, у окна. Напротив, на нижней полке, сидел мужчина лет сорока. Лысоватый, в очках, с бумажной - надо же, бумажной! - газетой в руках. Он мельком глянул на Настю и уткнулся обратно в чтение. Сверху, на полке над ним, лежала женщина - Настя увидела только ноги в чёрных колготках и стоптанные тапки. Место над Настиным было пока свободно.
Настя запихнула сумку под нижнюю полку, села на своё место и выдохнула. Сделала. Она здесь. Сейчас поезд тронется, и всё начнётся.
Проводница прошла по вагону - женщина в синей форме, с усталым лицом и туго стянутыми в пучок волосам. Она остановилась у Насти, протянула руку. Настя отдала билет, проводила взглядом проводницу и принялась устраиваться.
Достала из сумки пакет с бутербродами - бабушка сунула на дорогу, замотала в плёнку, положила на столик. Потом взялась за матрас. Он был завёрнут в целлофан, и целлофан никак не хотел отдираться. Настя возилась с ним, пыхтела, дёргала ногтями, пока мужчина напротив не хмыкнул и не сказал, не отрываясь от газеты:
- Ногтем поддень.
Она поддела ногтем, плёнка поддалась с противным скрипом. Матрас оказался тонким, в мелких пятнах, но вроде бы чистым. Пахло от него казённым, стиральным порошком и сотнями других людей, которые здесь спали до неё. Настя расстелила его, сверху - простыню, на простыню - маленькую подушку. Получилось почти уютно.
Она села, прислонилась к окну. Стекло было холодным, и этот холод приятно отрезвлял.
До отправления оставалось минут пять. За окном проплывали люди - кто-то бежал к поезду, кто-то махал рукой, кто-то просто стоял и смотрел. Настя считала про себя секунды. Сейчас. Сейчас.
В проходе показалась молодая женщина с ребёнком на руках. Девочка, года два, спала, уткнувшись носом в мамино плечо. Женщина была бледная, растрёпанная, под глазами синяки - такие же тёмные, как у самой Насти. Она шла по проходу, оглядываясь, и было видно, что она не знает, куда идти. Растерянность читалась во всём - в том, как она прижимала к себе ребёнка, как перехватывала тяжёлую сумку, как озиралась по сторонам.
- Девушка, а у вас какое место? - спросила проводница, догоняя её.
Женщина показала билет, свободной рукой придерживая сползающую лямку сумки. Проводница глянула и кивнула наверх, на полку над Настей:
- Там. Только у вас ребёнок, вам бы вниз, конечно. Но всё занято.
Женщина посмотрела наверх - на узкую полку под потолком, - потом на ребёнка. Ничего не сказала. Просто вздохнула - так тяжело, что Настя услышала этот вздох даже через гул вагона - и полезла в сумку за вещами.
Настя посмотрела на мужчину напротив. Тот уткнулся в газету и делал вид, что ничего не происходит. На верхней полке женщина в тапках даже не пошевелилась.
Женщина с ребёнком стояла в проходе, не зная, что делать. Девочка во сне пошевелилась, всхлипнула, уткнулась носом в мамину шею.
- Садитесь сюда, - вставая, сказала Настя.
Свои слова она услышала как будто со стороны, но голос прозвучал ровно, без сомнений. Женщина подняла на неё глаза - удивлённые, неверящие.
- Что?
- Садитесь на моё место, - настойчиво повторила Настя. - А я наверх переберусь.
- Да вы что, - женщина замахала рукой. Свободной рукой, той, что не держала ребёнка. - Зачем? Она маленькая, мы поместимся...
- Но внизу вам будет удобнее, - Настя уже стояла в проходе, расправляя матрас на верхней полке. - А мне все равно только ночь ехать... какая разница, где спать?
Настя улыбнулась, а женщина посмотрела на неё так, будто Настя только что предложила ей луну с неба. Потом губы у неё дрогнули, глаза заблестели, и она быстро-быстро заморгала.
- Спасибо, - сказала она тихо. - Спасибо большое!
- Да ладно, - Настя махнула рукой. - Располагайтесь.
Она сгребла свои бутерброды, подушку, забросила всё наверх, на полку, которая должна была стать её новым местом. Настя вскарабкалась наверх, устроилась, свесив ноги. Снизу было видно, как женщина усаживается на освободившееся место, как укладывает спящую девочку, как выдыхает - так, будто весь день не дышала.
- Спасибо, - сказала она ещё раз, глядя наверх. - Меня Марина зовут. А это Даша.
- А меня Настя зовут, - ответила Настя, устраивая поудобнее подушку под боком. И улыбнулась сама себе в темноте.
Поезд дёрнулся. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, и медленно начал набирать скорость. За окном поплыли огни вокзала - жёлтые, белые, зелёные, - потом дома, потом тёмные пустыри, потом просто темень. Настя смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё дрожит - мелко, радостно, нетерпеливо. Как будто сердце переселилось в живот и теперь прыгало там, как мячик.
Она уехала.
Она правда уехала!
Ночью девушка долго не могла уснуть. Лежала на жёсткой полке, смотрела в потолок вагона - низкий, серый, с вентиляционной решёткой, из которой тянуло тёплым воздухом. Слушала перестук колёс. Звук был ровный, убаюкивающий, но спать не хотелось. Снизу доносилось дыхание девочки - тоненькое, ровное. И тихий голос Марины - она что-то шептала ребёнку, может, сказку, может, просто успокаивала. Мужчина напротив храпел, заложив руки за голову, и храп его был ритмичным, как поезд. Где-то в конце вагона разговаривали, но слов было не разобрать - только гул.
Настя повернулась к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За стеклом была темень, только редкие огни проплывали мимо - то жёлтые точки станций, то белые огоньки деревень, то просто свет в чьём-то окне, который мелькнул и пропал. Она представила, как там, в этой темноте, остаётся её город. Её дом. Её родители, которые, наверное, даже не заметили, что она ушла. Спят сейчас, пьяные, или ещё гуляют, или снова ссорятся. Бабушка. Бабушка сидит сейчас на кухне, пьёт чай и смотрит в окно. Ждёт, когда Настя позвонит.
Поезд стучал колёсами, убаюкивал. Настя закрыла глаза и незаметно провалилась в сон без сновидений.
Утром её разбудил детский плач. Настя открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок низкий, пахнет едой и пылью, перестук колёс, в ушах звенит от этого ритма.
«Я еду!» - вспомнила она и мгновенно проснулась окончательно.
Она свесилась вниз. Марина успокаивала Дашу, которая проснулась и теперь капризничала - хныкала, тёрла глаза кулачками, дрыгала ногами. На столике стояли бутылочка, печенье, салфетки, рассыпанные крошки. Беспорядок, но какой-то уютный, живой.
- Доброе утро, - сказала Марина, увидев Настю. Она улыбнулась устало, но тепло. - Мы вас разбудили, извините.
- Ничего, - Настя потёрла глаза кулаком, зевнула и глянула на телефон. - Мне всё равно скоро вставать.
Она спустилась вниз, сунула ноги в кеды, стаптывая задники - они всё ещё были сырые после вчерашнего, - и пошла умываться. В тамбуре качало, приходилось держаться за поручни. В туалете было тесно, пахло сыростью и канализацией. Настя кое-как ополоснула лицо холодной водой, пригладила волосы мокрыми руками, посмотрела на себя в зеркало.
Из зеркала на неё смотрела девушка с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами и бледной кожей. Но глаза блестели. Странно, вроде не выспалась, а внутри - солнце. Греет так, что, кажется, кожу печёт.
Вернувшись в свой отсек, она застала Марину за сборами. Та пыталась одновременно упаковать сумку, удержать Дашу и не рассыпать остатки печенья. Ребёнок вертелся, тянул руки к чему-то, хныкал.
Настя забралась на свое место и уставилась в окно. Через полчаса поезд начал сбавлять ход. Сначала чуть-чуть, потом всё сильнее, колёса застучали реже, вагон качнуло. За окном поплыли дома - высокие, незнакомые, совсем другие, чем в её городе. Солнце било в окна - жёлтое, яркое, уже совсем не осеннее. Оно грело щёку, и от этого тепла Настя чувствовала, как тает где-то внутри последний холодок.
- Приехали, - сказал кто-то в вагоне.
Настя спустилась, снова надела сырые кеды и вытащила сумку из-под сиденья. Марина уже была готова, держала Дашу на руках, девочка вертелась, оглядывалась по сторонам.
- Спасибо вам ещё раз, - сказала Марина на прощание. Она перехватила Дашу поудобнее и протянула свободную руку. - Может, запишите номер? Я хоть отблагодарю когда-нибудь.
- Да бросьте, - смутилась Настя и отступила на шаг, прижимая к себе сумку. - Не надо. Удачи вам.
- И вам удачи.
Они вышли из вагона и сразу потерялись в толпе. Настя стояла на перроне с тяжёлой сумкой, щурилась от солнца и не могла поверить, что это наконец случилось.
Она здесь.
Город шумел, гудел, жил своей жизнью. Люди бежали по делам, кто-то обнимался, кто-то спешил к такси, кто-то просто стоял и смотрел на табло. Пахло кофе из маленькой палатки, бензином, горячим асфальтом и чем-то чужим, незнакомым, новым. В ушах звенело - от тишины после поезда? От солнца? Она не знала.
Настя подняла голову к небу. Оно было высокое, чистое, голубое - такое голубое, что глазам больно.
- Ну, здравствуй, - сказала она тихо.
И пошла в город.
Конец 2 главы
Автор: Злата Рыбкина