«Это она меня толкнула!» - заявил спасенный ею мажор. Анна думала, что совершила подвиг.Но палате её ждали не цветы, а наручники....

Анна думала, что хуже, чем час назад, уже не будет.

Бывший парень, с которым они прожили три года, прислал сообщение. Короткое, сухое, без единой запятой. «Выхожу замуж не пиши мне больше». Она перечитывала эти слова снова и снова, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл. Замуж. Он выходил замуж. Мужчина, который клялся ей в любви, который обещал семью и детей, теперь писал ей, как чужой.

Она бродила по набережной уже больше часа. Ноги сами несли её вдоль реки, мимо фонарей, мимо редких прохожих, которые кутались в пальто и спешили по своим делам. Октябрь выдался холодным. Ветер дул с воды, пробирал до костей, но Анна почти не чувствовала этого. Она смотрела на свинцовую гладь реки и пыталась понять, в какой момент её жизнь превратилась в выгребную яму.

Двадцать семь лет. Медсестра в реанимации, но уже уволенная. Точнее, её попросили написать заявление по собственному желанию после того, как она отказалась подписать липовый отчёт. Главврач тогда сказал: либо ты подписываешь, либо ищешь другое место. Она выбрала другое место. Только вот найти его оказалось не так просто.

Съемная квартира-студия на окраине, где зимой дует из всех щелей, и кредит за курсы английского, которые она так и не закончила. Две тысячи в месяц только за проценты. Итог: она одна в октябрьский вечер, ветер продувает тонкое пальто так, что кажется, будто сама жизнь выстуживает её изнутри, а в кармане лежит телефон с этим дурацким сообщением.

Тишину разорвал всплеск.

Сначала Анна не поняла, что случилось. На пустой набережной, кроме неё, был только один человек. Мужской силуэт у самого парапета. Чёрное дорогое пальто, кожаные перчатки, телефон у уха. Секунду назад он стоял там, раздражённо размахивая свободной рукой, — видимо, с кем-то ссорился.

А потом его не стало.

Только ветер донёс обрывок фразы:

– …да пошла ты!

И тяжёлый всплеск внизу.

Анна замерла на мгновение. Мозг отказывался верить в то, что только что произошло. Человек упал в воду. В ледяную октябрьскую воду. Там, где течение быстрое, а температура – смертельная.

А потом сработал рефлекс. Годы работы в реанимации приучили её к одному: когда человек умирает, нельзя думать – надо делать.

Сумка упала на асфальт. Следом полетела куртка. Она перемахнула через парапет, даже не успев испугаться. Только краем сознания отметила, что высоко. Очень высоко.

Вода ударила так, будто кто-то со всей силы влепил ей по лёгким. Холод был не просто холодным – он был жгучим, обжигающим, сжимающим грудную клетку стальными тисками. Анна вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, и закашлялась. Вода попала в нос, в горло, казалось, что она сейчас захлебнётся.

Мужчина бил по воде в паре метров от неё. Он не кричал. Он просто беззвучно открывал рот, захлёбывался и уходил под воду снова и снова. Глаза у него были бешеные, обезумевшие от ужаса. Тонущие люди так выглядят всегда, Анна знала это по рассказам коллег, но видеть своими глазами – другое.

– Держитесь! – заорала она, но голос сорвался, потому что очередная волна накрыла её с головой.

Она выплюнула воду, рванула в его сторону, работая руками изо всех сил. Пальцы свело от холода уже через несколько секунд. Одежда намокла, тянула ко дну, каждое движение давалось с нечеловеческим трудом.

– Я здесь! Держитесь!

Она добралась до него в тот момент, когда он ушёл под воду в очередной раз. Нырнула, нащупала в темноте пальто, ухватилась, рванула вверх. Он вынырнул, закашлялся, а потом вцепился в неё мёртвой хваткой.

Так, нельзя. Она знала, что тонущие люди хватаются за спасателя и топят его. Видела в учебных фильмах, читала в инструкциях. Но одно дело знать, другое – чувствовать, как чужие руки обвивают твою шею, тянут вниз, а сил сопротивляться почти нет.

– Отпусти! – закричала она, захлёбываясь. – Отпусти, дурак! Я сама вытащу! Не хватай!

Он не слышал. Или не понимал. Он просто цеплялся за единственную опору, за жизнь, за неё. Они вместе ушли под воду. Анна открыла глаза – в реке было темно, хоть глаз выколи. Она лягнула его, оттолкнула, вынырнула одна, набрала воздуха и снова нырнула.

Второй раз ухватить его было легче. Она зашла со спины, просунула руку ему под мышку, как учили на курсах первой помощи. Обхватила грудь, прижала к себе, рванула к берегу.

– Работайте ногами! – кричала она ему в ухо. – Толкайтесь!

Он бил по воде, но хаотично, беспорядочно. Течение относило их в сторону, камни набережной были всё так же далеко. Анна гребла одной рукой, второй удерживала его, и чувствовала, как силы уходят с каждой секундой.

Холод сковывал мышцы. Ноги немели и отказывались работать. Лёд, засевший в груди, жёг дыхание, не давал вздохнуть полной грудью. Она понимала: ещё немного – и она просто пойдёт ко дну. Вместе с ним.

– Не смей, – прошептала она сквозь стучащие зубы. – Не смей умирать, я тебя не для этого тащу.

Был момент, когда она поняла: всё. Сейчас они оба утонут. Тело больше не слушалось, руки немели, перед глазами плыли круги. Он висел на ней мёртвым грузом, и выбор стал чудовищно прост: отцепить его руки и спастись самой или умереть вместе с ним.

– Нет, – прохрипела она. – Я не для этого.

Она сделала последний рывок. Тот самый, который стоит человеку всех сил, отпущенных ему на оставшуюся жизнь. Ухватилась за скользкую ступеньку, рванула его тело вверх, выталкивая, выпихивая на камень. Он вывалился на набережную безжизненной тушей, а она повисла на руках, не в силах подняться.

Пальцы соскальзывали с мокрого камня. Она пыталась найти опору, но ступени были скользкими от водорослей и ила. Вода била по ногам, тянула обратно. Она висела на одних руках и не могла сделать больше ничего.

– Помогите, – прошептала она. – Кто-нибудь, помогите.

Наверху зашумели. Кто-то кричал, кто-то бежал. Потом над парапетом появились лица, руки, кто-то свесился вниз, протягивая ей ладонь.

– Держись, девка! Держись, сейчас вытащим!

Её ухватили за запястья, потащили вверх. Камень набережной больно ударил по коленям, потом по рёбрам, когда её переворачивали, ставили на ноги. Она стояла на четвереньках, тряслась и никак не могла отдышаться.

– Скорую вызвали? – спросила она, поднимая голову.

Какая-то женщина накинула на неё пальто – чьё-то, чужое, большое.

– Вызвали, вызвали, сейчас приедут. Ты как, дочка?

Анна посмотрела туда, где лежал спасённый. Мужчина не двигался. Кто-то уже перевернул его на бок, кто-то пытался нащупать пульс.

– Дайте посмотрю, – она попыталась встать, но ноги подкосились. – Я медсестра. Дайте я посмотрю.

Её не пустили. Подхватили под руки, усадили на парапет, закутали в колючее одеяло, которое кто-то принёс. Сунули в руки кружку с обжигающим чаем. Анна сидела, смотрела, как мужчину грузят на носилки, и тряслась так сильно, что чай выплёскивался на пальцы. Она не чувствовала ожога.

– Вы героиня, – сказал кто-то из толпы.

Анна криво улыбнулась. Героиня. Смешно. Она просто не смогла бы жить, если бы прошла мимо.

Потом приехала скорая. Ей предложили ехать в больницу, она отказалась. Сказала, что доберётся сама, что ей просто нужно отогреться. Медики переглянулись, но настаивать не стали. Взяли у неё контакты, записали данные и уехали.

Она осталась одна на набережной. Толпа разошлась быстро – холодно, поздно, всем хотелось домой. Анна посидела ещё немного, допила остывший чай, потом нашла свою сумку, куртку. Всё было мокрым, противным, тяжёлым.

Домой она шла пешком. Денег на такси не было. Шла и тряслась, тряслась и шла. Дома забралась в горячую ванну и просидела в ней, пока вода не остыла. А потом закуталась в одеяло, включила обогреватель и просидела до утра, глядя в стену.

Она думала о том, что сегодня сделала что-то настоящее. Что впервые за долгое время она была нужна. Что, может быть, этот человек скажет ей спасибо, и это согреет её лучше всякой ванны.

Она не знала тогда, что спасибо не будет. Что вместо благодарности её ждут наручники и статья. Что этот человек, которого она вытащила с того света, станет её палачом.

Но это будет потом. А пока она просто сидела и смотрела, как за окном медленно светает.

Прошло двое суток.

Анна отогревалась дома, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая никак не проходила. В новостях написали о происшествии. Коротко, сухо: Неизвестная девушка спасла тонущего мужчину на набережной. Имени не назвали, подробностей не дали. Анна перечитала заметку несколько раз, и в груди шевельнулось странное, щемящее чувство. Она сделала это. Она спасла человека.

Любопытство грызло её нещадно. Кто он? Как его зовут? Как он себя чувствует? Она понимала, что идти в больницу – maybe глупо, maybe неудобно. Но удержаться не могла.

На последние деньги она купила в ларьке апельсины и бананы. Красиво сложила в пакет, перевязала ленточкой, которую нашла в ящике стола. Посмотрела на себя в зеркало: лицо бледное, под глазами круги, волосы мокрые после душа. Но платье чистое, пальто худо-бедно высохло. Сойдёт.

В городской больнице она узнала, что спасённого зовут Виктор Сергеевич, он лежит в отдельной палате, состояние стабильное. Анна поднялась на третий этаж, прошла по длинному коридору мимо постов медсестёр, мимо пациентов в халатах. Сердце колотилось где-то в горле.

Она постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

– Войдите, – раздался женский голос.

Анна открыла дверь и шагнула внутрь. И замерла.

Палата была не такой, как те, где она работала. Дорогой ремонт, пластиковые панели на стенах, кондиционер под потолком. На тумбочке – букеты цветов, в углу – корзина с фруктами, от которой её скромные апельсины отличались, как воробей от павлина. На подоконнике стояли живые орхидеи в горшках.

На кровати полусидел тот самый мужчина. Виктор. Выглядел он уже вполне прилично – бледность прошла, взгляд осмысленный, руки не трясутся. Он пил чай из красивой кружки и смотрел телевизор, закреплённый на стене.

Рядом с кроватью в кресле сидела женщина. Анна сразу поняла – жена. Такие женщины не бывают любовницами или случайными знакомыми. Ухоженная, с идеальным маникюром, дорогой стрижкой и холодными глазами. На ней был светлый костюм, который стоил, наверное, как месячная зарплата Анны. А может, и годовая.

– Здравствуйте, – Анна растерянно остановилась у порога. – Я… та девушка, которая была на набережной. Хотела узнать, как вы.

Она шагнула вперёд, протягивая пакет с фруктами. Апельсины и бананы в целлофановом пакете смотрелись жалко. Она вдруг остро пожалела, что не купила что-то получше. Но денег больше не было.

Женщина окинула её взглядом. Медленно. С головы до ног. Анна физически чувствовала, как этот взгляд сканирует её дешёвое пальто, стоптанные сапоги, пакет с фруктами. В этом взгляде читалось всё: оценка, прикидка, диагноз и вердикт. Просительница. Нищая. Не представляет интереса.

– Мы благодарны, – голос женщины был ледяным и ровным, как поверхность озера перед заморозками. – Но всё под контролем. Можете оставить фрукты.

Она даже не встала. Просто кивнула на тумбочку, освобождая место среди коробок конфет и дорогих виноградных гроздьев.

Анна смутилась. Шагнула к тумбочке, положила свой пакет. Он сиротливо примостился с краю, и она почувствовала себя ещё более неловко. Хотелось провалиться сквозь землю.

– Я пойду тогда, – сказала она. – Выздоравливайте.

Виктор даже не посмотрел на неё. Кивнул куда-то в сторону и снова уставился в телевизор. Анна уже взялась за ручку двери, когда та распахнулась сама.

На пороге стоял мужчина в форме. Средних лет, уставший, с папкой в руках.

– Анна Смирнова? – спросил он, глядя в какое-то удостоверение.

– Да, – растерялась она.

– Следователь Петров. Нужно уточнить детали происшествия на набережной. Пройдёмте.

Сердце Анны ёкнуло, но не тревожно, а скорее радостно. Ну конечно! Сейчас она официально расскажет, как всё было, получит благодарность. Может, даже в новостях имя назовут. Это поможет с работой.

– Я здесь могу рассказать, – сказала она. – При свидетелях.

Петров покосился на женщину в кресле, на Виктора, пожал плечами.

– Хорошо. Рассказывайте.

Анна начала рассказывать. Сбивчиво, волнуясь, но честно. Как гуляла по набережной, как он упал, как прыгнула следом, как боролась за их жизни. Она говорила и чувствовала, как ком подступает к горлу. Страх, который она тогда пережила, снова накатывал, заставляя голос дрожать.

– Я думала, мы оба утонем, – закончила она. – Он так сильно хватался, я еле выплыла. Но вытащила. Слава богу, вытащила.

Петров слушал внимательно, делал пометки в блокноте. Потом перевёл взгляд на Виктора.

– Виктор Сергеевич, вы подтверждаете эту версию?

В палате повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре гремят каталкой. Виктор медленно перевёл взгляд с телевизора на Анну. Его глаза – она запомнит этот взгляд на всю жизнь – были совершенно пустыми. Без благодарности. Без тепла. Пустыми. Как у рыбы на прилавке.

Жена тихонько кашлянула. Всего один короткий звук.

Виктор поднял дрожащую руку – сказывалось переохлаждение – и указал на Анну.

– Всё было не так, – сказал он глухо. – Она шла за мной от самого офиса. Требовала деньги, говорила, что следит за мной. Грозилась рассказать жене какие-то небылицы. А на набережной… подошла сзади и толкнула меня в спину.

Воздух в лёгких Анны закончился.

– Что? – выдохнула она.

– Я не падал, – продолжал Виктор, глядя куда-то мимо неё. – Меня толкнули. Хотели ограбить, наверное. А когда поняла, что натворила, прыгнула следом, чтобы изобразить героиню. Думала, что так ей ничего не будет.

– Это ложь! – Анна сделала шаг вперёд, но наткнулась на взгляд следователя – настороженный, изучающий. – Зачем вы врёте?! Я вас спасла! Я чуть не утонула из-за вас!

– Анна, успокойтесь, – твёрдо сказал Петров. – Вам придётся проехать с нами. Для дачи показаний.

– Каких показаний? – она переводила взгляд с Виктора на его жену. Та смотрела на неё с торжествующей улыбкой. Чуть заметной, но Анна её увидела. Тонкие губы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Вы не можете… Это же неправда! Я спасла его!

– Разберёмся, – коротко бросил Петров. – Пройдёмте.

Он взял её под локоть – не больно, но настойчиво. Анна рванулась, но он держал крепко.

– Подождите! – она обернулась к Виктору. – Скажите им правду! Вы же знаете, что это неправда!

Виктор смотрел в окно. Жена поправляла цветы в вазе и даже не подняла головы. Им было всё равно. Она для них была пустым местом. Мухой, которую можно раздавить.

Когда её выводили из палаты, Анна в последний раз обернулась. Виктор так и не посмотрел на неё. Инга взяла с тумбочки апельсин, который принесла Анна, покрутила в руках и бросила обратно. Как мусор.

Дверь захлопнулась. Тихий щелчок показался ей оглушительным, будто захлопнулась крышка гроба.

В отделении полиции пахло сыростью, дешёвым табаком и отчаянием. Этот запах, кажется, въелся здесь в каждую стену, в каждый стул, в каждый лист бумаги. Анна сидела на жёстком стуле в кабинете следователя Петрова и смотрела, как он методично заполняет какие-то бумаги. Наручники с неё сняли сразу, как только привезли, но ощущение, что её заковали, не проходило.

Она не могла поверить в то, что происходит. Ещё утром она пила чай на своей кухне, думала о том, как хорошо, что тот мужчина выжил, строила планы, как найдёт новую работу. А теперь она сидела в кабинете следователя и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Петров поднял на неё глаза. Взгляд у него был усталый, но не злой. Пожилой мужчина, который за свою карьеру насмотрелся всякого. Таких уже ничем не удивишь.

– Расскажите ещё раз, – сказал он. – Подробно. С самого начала.

– Я уже рассказывала три раза, – голос Анны сел. Она откашлялась, но легче не стало. – Вы что, не записывали?

– Записывал. – Петров постучал ручкой по столу. – Но показания потерпевшего отличаются от ваших. Мне нужны детали, которые помогут понять, кто врёт.

– Я не вру! – Анна стукнула кулаком по столу. Звук получился глухим, жалким. – Я медсестра, я десять лет людей спасаю! Зачем мне толкать его в реку?

– Затем, – спокойно сказал Петров, – что у вас могли быть мотивы. Долги, например.

– Какие долги? У меня кредит за курсы, двадцать тысяч. Это не те деньги, из-за которых топят людей.

– А он мог подумать, что вы хотите больше. – Петров пожал плечами. – Вы шли за ним от офиса. Так он утверждает.

– Не шла я за ним! Я вообще не знаю, где его офис! Я гуляла по набережной, потому что у меня было плохое настроение. Потому что меня бросил парень. Потому что жизнь дерьмо! – Она почти кричала и понимала это, но остановиться не могла. – А он упал в воду, и я его спасла. Я чуть не утонула сама!

Петров слушал молча. Потом отложил ручку, откинулся на спинку стула.

– Анна, я вам скажу честно. – Он говорил тихо, почти по-отечески. – Потерпевший – Виктор Сергеевич – владелец строительного холдинга. У него дом в элитном посёлке, три машины, бизнес с городской администрацией. Люди с таким положением обычно не врут, потому что им это не нужно. У них есть репутация, семья, деньги. Им ложь только во вред.

Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет.

– А вы, – продолжил Петров, – извините. Уволенная медсестра. Гуляли одна вечером на набережной. Долги есть. Кредит. Бывший парень бросил. Сами понимаете, как это выглядит со стороны.

– То есть вы мне не верите? – тихо спросила Анна.

– Я пытаюсь разобраться. – Петров вздохнул. – Мотив у вас есть. Возможность следить за ним – тоже. Он говорит, что вы шли за ним от офиса. Вы говорите, что гуляли просто так. Кому верить?

– Мне! – Анна подалась вперёд. – Я его спасла! У него на спине должны быть следы – от моих рук, когда я его тащила. Я царапалась о камни, я в кровь разодрала ладони. Это же можно проверить!

Петров сделал пометку в блокноте.

– Проверим. Что ещё?

– Ещё? – Анна задумалась, лихорадочно перебирая в памяти детали того вечера. – Там были люди. На набережной. Когда я вытащила его, подбежали люди. Они вызвали скорую. Кто-то дал мне одеяло, кто-то чай. Они видели, что я прыгнула спасать, а не топила.

– На набережной в тот вечер было мало людей. – Петров полистал свои записи. – Мы опросили троих. Они видели, как вы сидели на парапете после, но момент падения никто не зафиксировал. Камер там нет, вы же знаете.

– Значит, никто не видел, как он падал?

– Никто.

Анна закрыла глаза. Глухо. Полная глухота.

– Адвокат у вас есть? – спросил Петров.

– Какой адвокат? – горько усмехнулась Анна. – У меня денег на еду до конца недели нет.

– Понятно. – Петров вздохнул. – Тогда вам назначат государственного. Но это не быстро. А пока – подписка о невыезде. Из города не уезжать, на следственные действия являться вовремя. Подпишите вот здесь.

Он протянул ей бумагу. Анна взяла, прочитала. Казённые фразы, штампы, подписи. Её жизнь превратилась в документ.

– Меня посадят? – спросила она тихо.

Петров посмотрел на неё долгим взглядом.

– Если Виктор Сергеевич будет настаивать – статья 30 и 105. Покушение на убийство. До десяти лет. – Он помолчал. – Но, думаю, до этого не дойдёт. Он человек занятой, ему скандалы не нужны. Возможно, дело закроют за отсутствием состава.

– За отсутствием… – Анна не договорила.

– Если вы признаете вину и извинитесь, – закончил за неё Петров.

– Я не виновата.

– Тогда удачи, Анна. – Он протянул ей бумагу. – Распишитесь здесь.

Она расписалась. Рука дрожала, буквы получились кривыми.

В коридоре было темно и пусто. Анна вышла из отделения ночью. Моросил дождь. Холодный, осенний, противный. Холодно было так, что зуб на зуб не попадал. Она подняла воротник пальто – оно всё ещё не просохло после той воды, и теперь сырость пробирала до костей.

Телефон разрядился. Денег на такси не было. Она пошла пешком через весь город, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью.

Город спал. Редкие машины проезжали мимо, обдавая её грязной водой из луж. Анна шла и думала о том, что ещё вчера у неё была жизнь. Плохая, неустроенная, но своя. А сегодня всё рухнуло.

Дома она разделась, забралась под одеяло и долго смотрела в потолок. Спать не хотелось. Хотелось провалиться сквозь землю и не просыпаться.

Утром зазвонил телефон.

Анна посмотрела на экран – хозяйка квартиры. Сердце упало куда-то в пятки.

– Анна, доброе утро, – голос хозяйки был сладким, как сироп. Слишком сладким. – Как ваши дела?

– Нормально, – осторожно ответила Анна. – А что?

– Понимаете, ситуация такая. – Хозяйка сделала паузу. – Ко мне сегодня приходили из полиции. Спрашивали про вас. Говорили, что вы проходите по какому-то делу. Я, знаете ли, очень удивилась.

– Это недоразумение, – быстро сказала Анна. – Меня уже отпустили.

– Да, но понимаете, – хозяйка вздохнула, – я сдаю квартиру добросовестным людям. Без проблем. А тут полиция, расспросы… Соседи уже звонят, спрашивают, что за шум. Мне это не нужно.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что вам придётся съехать. До пятницы.

– Но у нас договор до декабря! – Анна вскочила с кровати. – Я платила за три месяца вперёд!

– Договор? – хозяйка усмехнулась. – Вы в курсе, что я могу его расторгнуть, если жилец создаёт проблемы? Это в договоре прописано. Пункт 3.2. За нарушение общественного порядка.

– Какого порядка? Я ничего не нарушала!

– Полиция в квартиру приходила – это нарушение. Соседи жалуются – это нарушение. – Голос хозяйки стал жёстче. – В пятницу чтобы ключи были на столе. Залог я вам, конечно, не верну. За моральный ущерб. И за то, что пришлось объясняться с участковым.

– Подождите…

– Всё, Анна. Разговор окончен.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Анна сидела на полу в пустой комнате и смотрела на стену. Залог – двадцать тысяч. Последние деньги, которые она отдала за этот угол. Теперь их нет. И жилья нет. И работы нет.

Она набрала номер главврача больницы, где работала раньше. Гудок, второй, третий. Потом сброс. Она набрала снова – короткие гудки. Её заблокировали.

Она написала бывшим коллегам. Той же Лене, с которой они вместе дежурили в ночные смены, делили бутерброды и сплетничали об уборщицах. Лена прочитала сообщение и не ответила. Через час Анна увидела, что Лена запостила в соцсетях фото своего кота и подпись: «Как хорошо, когда в жизни нет проблем». Анна закрыла приложение и отложила телефон.

Она позвонила подруге детства, с которой дружила с первого класса. Та выслушала, помолчала, а потом сказала:

– Верю. Честно, верю. Но у меня муж, дети. Если я начну с тобой общаться, а он узнает… ты же понимаешь, этот Виктор – он кто? Он любого раздавит. Давай потом как-нибудь.

– Потом? – переспросила Анна.

– Ну, когда всё закончится. Ты держись.

И отключилась.

Анна сидела в тишине и смотрела на свои руки. Ладони всё ещё были в ссадинах и царапинах – память о той ночи. Она сжала пальцы в кулак, почувствовала боль и подумала: вот и всё, что у меня осталось.

Деньги таяли с ужасающей скоростью. Анна считала каждую копейку, записывала траты в блокнот. Хлеб – тридцать рублей. Молоко – пятьдесят. Гречка – шестьдесят. Она покупала самую дешёвую еду, экономила на всём, но деньги всё равно уходили. Квартплата за этот месяц была уже оплачена, но после пятницы платить будет не за что. И негде жить.

Она обошла пять аптек и две частные клиники. Везде одно и то же.

– Ваше резюме? Хорошо. Смирнова Анна? – провизор в первой аптеке подняла глаза. – Это не вас в новостях показывали? Ну, та, которая мажора спасла, а он на неё заявление написал?

– Я не показывалась, но… да, это я.

– Извините. – Резюме вернулось обратно. – Нам репутация дорога.

Во втором месте даже не стали слушать. Услышали фамилию и просто закрыли стеклянное окошко перед её носом.

В третьем администратор сказала честно:

– Вы поймите, мы бы взяли. Но у нас клиенты – люди обеспеченные. Они читают новости. Если узнают, что у нас работает девушка с таким скандалом… нам потом не объяснишь, что вы не виноваты. Сами понимаете.

Анна понимала. Она кивала, забирала резюме и уходила. На улице садилась на скамейку и смотрела в одну точку.

Вечером третьего дня она сидела в парке недалеко от дома. Точнее, от того, что пока ещё было её домом. Скамейка была старая, краска облупилась, на спинке кто-то вырезал ножом признания в любви. Анна смотрела на эти корявые буквы и думала о том, что у этих людей хотя бы была любовь. А у неё ничего.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

– Анна Смирнова? – грубый мужской голос.

– Да.

– Слушай сюда, девушка. Это Виктор Сергеевич просил передать. Если ты не откажешься от своих показаний и не признаешь, что преследовала его, мы сделаем так, что ты сядешь. На полную катушку. У тебя есть трое суток. Подумай.

Анна молчала. В груди всё сжалось.

– Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Вот и умница. Подумай. Деньги не пахнут, а свобода – тем более.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Анна сидела, прижимая телефон к уху, даже когда они уже отключились. Потом медленно убрала его в карман. Руки тряслись.

Трое суток. Значит, у неё есть три дня, чтобы что-то придумать. Или чтобы сдаться.

Она встала и пошла домой. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло. Она не ела со вчерашнего дня, потому что гречка кончилась, а на новую пачку денег уже не было.

В подъезде пахло кошками и сыростью. Она поднялась на четвёртый этаж, достала ключи и замерла.

У двери стоял мужчина.

Невысокий, лет пятидесяти, в потёртом пальто, с портфелем в руке. Лысеющий, с усталыми глазами и небритыми щеками. Он курил, пуская дым в потолок, и вид имел такой, будто ждал здесь уже давно.

– Вы кто? – спросила Анна, не приближаясь.

– Ложкин, – представился мужчина. – Пётр Ильич. Адвокат. Вы – Анна Смирнова?

– Допустим.

– Я по вашему делу. – Он затушил сигарету о стену и спрятал окурок в спичечный коробок. – Можно войти?

– У меня не прибрано.

– Я не к принцессе, я к подследственной. – Он усмехнулся. – Не бойтесь, я не кусаюсь.

Анна помедлила, но всё же открыла дверь. Ложкин вошёл, оглядел крошечную прихожую, кухню, видневшуюся в проёме, и присвистнул.

– Скромно живёте.

– Это не моё. Съёмное.

– Знаю. – Он прошёл на кухню, сел на табуретку, поставил портфель на стол. – Я изучил ваше дело.

– Моё дело? – Анна горько усмехнулась. – У меня нет дела. Меня просто хотят уничтожить.

– Вот здесь вы ошибаетесь, – спокойно сказал Ложкин. – Дело есть. Уголовное дело номер 4589. Возбуждено по заявлению Виктора Сергеевича Королёва. Статья 30 и 105 – покушение на убийство. Очень серьёзно.

Анна опустилась на соседнюю табуретку. Ноги подкосились.

– Откуда вы знаете?

– Я адвокат. – Ложкин пожал плечами. – У меня есть доступ. – Он помолчал. – Но это не всё. Я ознакомился с медицинской картой потерпевшего. Там интересные детали.

– Какие?

– У Виктора Сергеевича на спине – чёткие следы от ногтей и пальцев. Глубокие ссадины, которые образовались, когда его тащили к берегу. Экспертиза подтверждает: следы свежие, получены в воде. – Ложкин достал из портфеля какие-то бумаги, полистал. – Но если вы его толкнули, почему он плыл к берегу спиной вперёд?

Анна смотрела на него, не понимая.

– Физика, – объяснил Ложкин. – Если человек падает в воду с парапета, он падает лицом вниз. Если его толкают – тем более. Вода твёрдая, удар приходится на грудь, на лицо. А следы у него на спине. Понимаете, что это значит?

– Что… – Анна задумалась. – Что в воде он лежал лицом вниз? Что его тянули за спину?

– Именно. – Ложкин кивнул. – Его тянули к берегу. Кто-то обхватил его со спины и тащил. Оставляя следы от ногтей именно на спине. – Он откинулся на спинку стула. – Это, Анна, называется доказательство. Если, конечно, грамотно его подать.

У Анны перехватило дыхание.

– Вы… вы адвокат?

– Я же представился.

– Но я не нанимала адвоката. У меня нет денег.

Ложкин вздохнул. Посмотрел на неё долгим взглядом, потом полез в портфель и достал бутерброд в целлофане. Простой бутерброд – хлеб с колбасой. Положил перед ней.

– Ешьте, – сказал он. – Вид у вас голодный.

Анна смотрела на бутерброд и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она не ела со вчерашнего дня. Вообще ничего.

– Ешьте, ешьте, – повторил Ложкин. – Не стесняйтесь. Я сам такие в молодости ел, когда деньги кончались. Ничего, выжил.

Анна взяла бутерброд. Откусила маленький кусочек, потом ещё. Есть хотелось так, что кружилась голова.

– Я возьмусь за ваше дело бесплатно, – сказал Ложкин, пока она жевала. – Но с одним условием.

– С каким? – спросила она с набитым ртом и тут же смутилась.

– Если выиграем, вы дадите интервью. Всем каналам, всем газетам. Расскажете эту историю так, чтобы уроды вроде Виктора Королёва боялись даже думать о том, чтобы подставить простого человека. Договорились?

Анна замерла с бутербродом в руке.

– Но почему? – спросила она тихо. – Вы меня не знаете. Я для вас чужая. Зачем вам это?

Ложкин помолчал. Смотрел куда-то в окно, за которым была осенняя темнота и редкие огни фонарей.

– У меня была дочь, – сказал он наконец. – Тоже медсестра. Тоже добрая душа. – Он сглотнул. – Попала в похожую историю десять лет назад. Только у неё не оказалось рядом адвоката. И она не выдержала. – Он перевёл взгляд на Анну. – Вы держитесь, Анна. Это уже дорогого стоит. А теперь ешьте, и пойдёмте работать. Времени у нас мало.

Анна смотрела на него и впервые за эти дни чувствовала что-то, кроме страха. Она чувствовала надежду. Слабую, тоненькую, как ниточка, но она была.

Ложкин разложил на столе бумаги. Их было много – протоколы, запросы, какие-то справки.

– С чего начнём? – спросила Анна.

– С самого начала, – ответил он. – Рассказывайте всё. Каждую мелочь. Что вы видели, что слышали, что чувствовали. Даже то, что кажется вам неважным. Иногда неважное становится главным.

Анна вздохнула, собралась с мыслями и начала рассказывать. Всё сначала. Тот вечер, сообщение от бывшего, прогулку по набережной, крик, всплеск, ледяную воду, борьбу, страх, руки, которые хватали её и тянули ко дну.

Ложкин слушал молча, делал пометки, иногда задавал уточняющие вопросы. Час, два, три. За окном уже совсем стемнело.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Картина ясна. Завтра идём к следователю.

– Зачем?

– Подавать ходатайство. И знакомиться с материалами дела. Надо смотреть, что там у них есть на самом деле. И надо найти свидетелей. Тех людей, которые были на набережной. Кто-то же должен был видеть момент падения.

– Петров сказал, что никто не видел.

– Петров сказал то, что ему удобно сказать. – Ложкин усмехнулся. – А мы поищем сами. Объявления расклеим, в соцсетях напишем. Люди не всегда сразу выходят, но иногда выходят. Особенно если пообещать анонимность.

Он собрал бумаги, убрал в портфель, встал.

– Отдыхайте. Завтра с утра я за вами зайду. – У двери обернулся. – И не бойтесь. Я старый, лысый и злой. Меня так просто не проведёшь.

Дверь закрылась. Анна осталась одна.

Она сидела на кухне, смотрела на пустую тарелку из-под бутерброда и думала о том, что в этой жизни ещё есть люди, способные на доброту. И что, может быть, не всё ещё потеряно.

Ночью она спала впервые за несколько дней. Крепко, без снов. А утром началась новая глава её жизни.

Утро встретило Анну серым небом за окном и противным моросящим дождём. Она лежала на раскладушке, смотрела в потолок и пыталась понять, приснился ей вчерашний адвокат или нет. Но на кухонном столе лежала забытая им авторучка – дешёвая, с облупившимся лаком. Значит, не приснилось.

Ровно в девять часов раздался звонок в дверь. Ложкин стоял на пороге с мокрым зонтом и свежими газетами под мышкой.

– Подъём, – сказал он бодро. – Работаем. Завтракали?

– Не успела, – соврала Анна. Есть ей было нечего, но признаваться в этом чужому человеку не хотелось.

– Я так и думал. – Ложкин протянул ей бумажный пакет. – Держите. Там пирожки с картошкой, жена напекла. Не скажу, что вкусно, но сытно.

Анна приняла пакет, и от этого простого жеста у неё защипало в глазах. Она быстро отвернулась, делая вид, что ищет на вешалке куртку.

– Спасибо, – сказала она в стену.

– Не за что. Ешьте давайте, и пойдём. Нас ждут великие дела.

Они вышли через полчаса. Ложкин шагал быстро, Анна еле поспевала за ним. Дождь моросил, но зонт у Ложкина был один, и он держал его над ними обоими, из-за чего им приходилось идти почти вплотную.

– Куда мы? – спросила Анна.

– К следователю. Подадим ходатайство, ознакомимся с материалами. Посмотрим, что у них есть на самом деле.

В отделении полиции ничего не изменилось. Тот же запах, те же усталые лица, та же тоска в коридорах. Ложкин уверенно прошёл к кабинету Петрова, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

– Здравствуйте, Пётр Петрович, – сказал он, входя. – Не ждали?

Петров поднял голову от бумаг. Увидел Ложкина, потом Анну за его спиной, и лицо его стало настороженным.

– Ложкин? Ты откуда взялся?

– Из кустов, – усмехнулся адвокат. – Я представляю интересы Анны Смирновой. Вот ордер, вот заявление. Прошу ознакомить моего подзащитного с материалами дела.

Петров взял бумаги, полистал, хмыкнул.

– Быстро ты. Я думал, ей государственного назначат.

– Государственный и козу не защитит, сам знаешь. – Ложкин уселся на стул, закинул ногу на ногу. – Давай, Пётр Петрович, не томи. Показывай, что накопал.

Петров помялся, но спорить не стал. Выдвинул ящик стола, достал тонкую папку.

– Вот, смотри. Показания потерпевшего, протокол осмотра места, медицинские справки. Больше пока ничего нет.

Ложкин взял папку, углубился в чтение. Анна сидела рядом, боясь дышать. В кабинете было тихо, только слышно было, как шуршат страницы.

– Так, – сказал Ложкин через несколько минут. – Значит, следов на месте не нашли?

– А какие там следы? – Петров пожал плечами. – Дождь прошёл, всё смыло.

– Понятно. – Ложкин перевернул страницу. – А это что? Медицинское заключение. Травмы у потерпевшего: ссадины на спине, ушибы рёбер, переохлаждение. – Он поднял глаза на Петрова. – Ссадины на спине. Ты не находишь это странным?

– Что именно?

– Если его толкнули, он должен был упасть лицом вниз. Значит, ссадины должны быть на груди, на руках. А у него – на спине.

Петров поморщился.

– Ложкин, не начинай. Мог перевернуться в воде, мог удариться о камни. Всякое бывает.

– Мог, – согласился Ложкин. – А могло быть иначе. Например, его тащили к берегу. Обхватив со спины. И ногти спасительницы оставили следы именно там, где она его держала. – Он отложил папку. – Ты это проверял?

– Что проверял?

– Соответствие следов. Сравнивал отпечатки пальцев Анны со следами на спине потерпевшего?

Петров замялся.

– Не было необходимости. Он утверждает, что она его толкнула.

– Он утверждает. А она утверждает, что спасала. – Ложкин встал. – Я настаиваю на проведении дактилоскопической экспертизы. Пусть снимут отпечатки пальцев у Анны и сравнят со следами на теле Королёва. Если совпадут – значит, она действительно его касалась. Но не с целью толкнуть, а с целью спасти. Это будет серьёзным доказательством.

Петров посмотрел на него, потом на Анну. Взгляд у него был тяжёлый.

– Хорошо, – сказал он нехотя. – Подготовлю запрос. Но это не быстро. Очередь на экспертизу – месяц, не меньше.

– Мы подождём. – Ложкин убрал папку обратно на стол. – Но пока ждём, мы будем искать свидетелей. Кстати, у тебя есть список тех, кого опрашивали?

– Трое человек. – Петров протянул листок. – Вот их данные. Но они ничего не видели. Только после.

– Увидим. – Ложкин взял листок, бегло просмотрел. – Спасибо, Пётр Петрович. Мы пойдём. Анна, до свидания.

Они вышли в коридор. Анна чувствовала, как дрожат руки. Разговор в кабинете прошёл как в тумане, она плохо понимала юридические термины, но одно уловила чётко: у них появился шанс.

– Что дальше? – спросила она.

– Дальше? – Ложкин остановился, достал сигареты, закурил прямо в коридоре, хотя на стене висел строгий запрет. – Дальше будем искать людей. Этих троих опросим, заодно дадим объявления. Может, кто-то ещё был.

Он протянул ей листок. Анна прочитала: три фамилии, три адреса, три телефона. Обычные люди, жившие неподалёку от набережной.

– С чего начнём?

– С самого ближнего, – сказал Ложкин. – Поехали.

Они ездили по городу весь день. Первый свидетель, пожилая женщина, открыла дверь, выслушала, покачала головой.

– Я уже рассказывала следователю, – сказала она. – Ничего не видела. Услышала крик, выглянула в окно – а они уже на берегу лежат. Мокрые оба. Я и вышла помочь.

– А до этого? – настаивал Ложкин. – Может, видели кого-то на набережной? Девушку, которая гуляла одна? Мужчину, который разговаривал по телефону?

– Нет, – женщина развела руками. – Не видела. Извините.

Второй свидетель оказался мужчиной, который в тот вечер выгуливал собаку. Он тоже ничего не видел – отвлёкся на телефонный звонок, а когда поднял голову, Анна уже вытаскивала Виктора на берег.

– Зато я помню, как вы тряслись, – сказал он Анне. – Сидели на парапете, чай пили. Я ещё подумал: героиня. А теперь вон оно как обернулось.

– Вы верите, что я его толкнула? – спросила Анна.

Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом.

– Не знаю, девушка. Я вас первый раз видел. Всякое бывает.

Третий свидетель вообще не открыл дверь. Соседи сказали, что он уехал в командировку и вернётся через две недели.

К вечеру они сидели в дешёвой закусочной, пили остывший чай и молчали. Ложкин чертил что-то в блокноте, Анна смотрела в окно на проезжающие машины.

– Ничего, – сказала она тихо. – Никто ничего не видел.

– Пока не видели, – поправил Ложкин. – Завтра расклеим объявления. В районе набережной, в соседних домах. Кто-то мог смотреть в окно в тот момент. Кто-то мог проходить мимо. Люди не всегда хотят говорить с полицией, но со мной – могут.

– Почему с вами?

– Потому что я не в форме. – Ложкин усмехнулся. – И потому что я умею убеждать.

Он допил чай, расплатился и встал.

– Отдыхайте. Завтра с утра встречаемся у вашего дома. И не вешайте нос. Это только начало.

Анна пришла домой поздно. В подъезде горела только одна лампочка на первом этаже, остальные разбили. Она поднималась по тёмной лестнице, держась за перила, и думала о том, что сегодня пятница. Последний день, когда у неё есть крыша над головой.

Хозяйка не звонила, но Анна знала, что это ничего не значит. Завтра утром она придёт с новыми жильцами и будет стоять над душой, пока Анна собирает вещи.

Вещей у неё было немного. Чемодан одежды, коробка с книгами, старая раскладушка, которую дала знакомая. Всё это можно было уместить в багажнике такси, если бы у неё были деньги на такси. Но денег не было.

Она легла на раскладушку, свернулась калачиком и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Что он принесёт – неизвестно. Но хуже, чем сегодня, уже не будет.

Она ошибалась.

Утром в субботу раздался звонок в дверь. Анна открыла, думая, что это Ложкин, но на пороге стояла незнакомая женщина. Молодая, примерно одного с Анной возраста, с растрёпанными волосами и испуганными глазами.

– Вы Анна? – спросила она.

– Да.

– Меня зовут Катя. Я… я была там. В тот вечер. На набережной.

Анна замерла.

– Заходите, – сказала она быстро. – Заходите скорее.

Катя вошла, оглядела убогую прихожую, но ничего не сказала. Прошла на кухню, села на табуретку, теребя в руках сумку.

– Я не знаю, правильно ли делаю, что пришла, – начала она. – Мне муж запретил. Говорит, не лезь, будут проблемы. Но я не могу молчать.

– Что вы видели? – Анна присела напротив. Сердце колотилось где-то в горле.

– Я гуляла с собакой, – сказала Катя. – Чуть дальше по набережной. Метров сто от того места, где он упал. Я не видела, как он падал, но слышала крик. А потом видела, как вы прыгнули.

– Вы видели, как я прыгнула?

– Да. Вы скинули сумку, куртку и прыгнули. Я сначала подумала, что вы самоубийца. А потом увидела, что вы плывёте к мужчине. Я побежала ближе, хотела помочь, но пока добежала, вы уже вытащили его на берег.

Анна смотрела на неё, боясь дышать.

– Вы видели, как он упал? Он сам упал или его толкнули?

Катя покачала головой.

– Не видела. Я только слышала, как он крикнул что-то. Вроде ругался. А потом всплеск. Но я точно видела, как вы прыгнули. Вы не толкали его, вы спасали. Вы даже не знали, кто он такой.

– Вы расскажете это следователю? – спросила Анна.

Катя отвела глаза.

– Я боюсь, – призналась она. – Муж говорит, этот Королёв – человек с большими связьями. Если я против него покажу, у нас могут быть проблемы. У мужа на работе, у нас в семье.

– Пожалуйста, – Анна схватила её за руку. – Вы не представляете, что со мной делают. Меня уволили, выселяют из квартиры, мне звонят и угрожают. Я могу сесть в тюрьму за то, что спасла человека. Вы – единственная, кто может помочь.

Катя молчала долго. Смотрела в окно, кусала губы. Потом перевела взгляд на Анну.

– У меня есть адрес вашего адвоката? – спросила она. – Я поговорю с ним. Но не при муже. Пусть он придёт ко мне, когда мужа не будет.

Анна выдохнула.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо вам огромное.

Она записала на клочке бумаги телефон Ложкина, отдала Кате. Та спрятала бумажку в карман и встала.

– Я позвоню, – пообещала она. – Держитесь.

Когда дверь за ней закрылась, Анна прислонилась к стене и закрыла глаза. Впервые за долгое время она почувствовала, что есть надежда. Маленькая, хрупкая, но есть.

Через час пришла хозяйка.

Она не одна – с ней был мужчина в спецовке, видимо, грузчик.

– Так, – сказала хозяйка, входя без стука. – Вы съезжаете сегодня. Вот новый жилец, ему нужно заселяться.

Анна смотрела на неё и вдруг почувствовала не страх, не злость, а странное спокойствие.

– Хорошо, – сказала она. – Дайте мне час.

Хозяйка удивилась. Видимо, ждала скандала, слёз, просьб. Но Анна просто пошла собирать вещи.

Через час она стояла на улице с чемоданом и коробкой. Дождь моросил, холодный ветер задувал под куртку. Телефон разрядился. Денег не было. Идти было некуда.

Она села на чемодан прямо у подъезда и закрыла глаза. Глупость, конечно. Сидеть на улице в субботу утром, когда все нормальные люди пьют кофе и смотрят телевизор. Но выбора не было.

Минут через двадцать рядом притормозила старая машина. Ложкин высунулся из окна.

– Вы чего тут расселись? – спросил он. – Холодно же.

– Выселили, – коротко ответила Анна.

Ложкин вылез из машины, оглядел её скудный багаж, крякнул.

– Садитесь, – сказал он. – Поехали ко мне.

– Куда?

– Ко мне домой. Жена борщ сварила. Поедите, обсохнете, а там решим.

Анна хотела отказаться, но сил не было. Она просто кивнула, забралась в машину и всю дорогу молчала, глядя в окно.

Ложкин жил в старой хрущёвке на окраине. Лифт не работал, пришлось тащить чемодан на пятый этаж пешком. Дверь открыла полная женщина в фартуке – его жена, тётя Зина.

– Ой, бедная, – сказала она, увидев Анну. – Заходи, заходи, разденься. Я сейчас чайник поставлю.

Анна вошла в маленькую, тесную, но удивительно уютную квартиру. Везде были книги, на стенах – фотографии, на подоконниках – цветы. Пахло борщом и пирогами.

– Садись, – тётя Зина усадила её за стол. – Ешь. На тебе лица нет.

Анна ела молча, глотая слёзы вместе с борщом. Рядом сидел Ложкин, листал свои бумаги и делал вид, что ничего не замечает.

– Свидетельница нашлась, – сказал он наконец. – Катя. Звонила мне час назад. Согласна дать показания. Но боится.

– Я знаю, – кивнула Анна. – Она ко мне приходила утром.

– Хорошая девочка. – Ложкин отложил бумаги. – Трусливая, но хорошая. Завтра пойду к ней, поговорю. Если она подтвердит, что вы прыгнули, а не толкали, это сильно изменит дело.

– А если не подтвердит?

– Подтвердит. – Ложкин посмотрел на неё твёрдо. – Я умею убеждать.

Анна доела борщ, выпила чай с пирожками и вдруг почувствовала, как её начинает клонить в сон. Неделя без нормального сна, без еды, без крыши над головой дала о себе знать.

– Ложитесь, – сказала тётя Зина. – Вон на диване, я постелю. Отдыхайте.

Анна легла и провалилась в чёрную пустоту без снов.

Проснулась она от тихого разговора на кухне. Говорили Ложкин и его жена.

– …нельзя её оставлять на улице, – это тётя Зина. – Поживёт пока у нас.

– Места мало.

– Место найдём. Не чужая, чай. Дочку нашу вспомни. Такая же была.

Анна закрыла глаза и притворилась, что спит. На глазах выступили слёзы.

Утром в воскресенье Ложкин ушёл к Кате. Вернулся через три часа, довольный, как кот, объевшийся сметаны.

– Всё, – сказал он. – Она дала показания. Под протокол, с диктофоном. Завтра несём Петрову.

– Она не передумает? – спросила Анна.

– Нет. – Ложкин сел за стол, налил себе чаю. – Я ей объяснил, что если она промолчит, а вы сядете, она потом всю жизнь будет себя винить. Это посильнее любых угроз работает.

Анна выдохнула.

– Что дальше?

– Дальше ждём. Экспертизу, свидетелей, новые допросы. – Ложкин отхлебнул чай. – Это долго. Но теперь у нас есть козырь.

Вечером того же дня Анне позвонили с незнакомого номера. Она взяла трубку – и услышала знакомый ледяной голос. Мать Виктора.

– Анна, здравствуйте. Не ожидали?

– Чего вам надо? – спросила Анна, чувствуя, как холодеют руки.

– Хочу предложить встретиться. Поговорить по-человечески. Я знаю, что вы нашли какого-то адвокатишку. Это ничего не изменит. Но я всё ещё готова помочь вам деньгами. Приезжайте завтра в кафе на Невском, в три часа. Обсудим условия.

– Я не поеду.

– Поедете, – в голосе матери появились стальные нотки. – Потому что если не поедете, вашему адвокату станет очень плохо. У него же дочка была? Которая умерла? А у жены его – сестра в областной больнице работает? Вы думаете, мы не можем до них добраться?

Анна замерла.

– Вы что, угрожаете?

– Я предупреждаю, – поправила женщина. – Мы не хотим никому зла. Мы хотим, чтобы эта история закончилась тихо. Вы получаете деньги, уезжаете, и все счастливы. А если нет… ну, вы понимаете.

Трубка дала отбой.

Анна сидела, прижимая телефон к уху, и не могла пошевелиться. За её спиной на кухне тётя Зина гремела посудой, Ложкин читал газету. Они не знали, что сейчас решилась их судьба.

Она медленно положила телефон на стол и вышла на кухню.

– Пётр Ильич, – сказала она тихо. – Мне нужно с вами поговорить. Срочно.

Анна вошла на кухню и остановилась в дверях. Ложкин поднял на неё глаза и сразу всё понял. Видимо, у неё на лице было написано что-то такое, отчего он отложил газету и снял очки.

– Что случилось? – спросил он спокойно.

– Мне только что звонила мать Виктора, – сказала Анна. Голос её дрожал, хотя она пыталась держаться. – Она знает про вас. Про вашу дочь. Про сестру вашей жены. Она угрожает.

Ложкин смотрел на неё несколько секунд молча. Потом медленно откинулся на спинку стула.

– Что именно она сказала?

Анна пересказала разговор слово в слово. Ложкин слушал, и с каждым её словом лицо его становилось всё жёстче. Тётя Зина замерла у плиты с половником в руке.

– Вот суки, – сказал Ложкин тихо. Без злости, скорее устало. – Вот суки.

– Я не поеду на эту встречу, – твёрдо сказала Анна. – Но я боялась, что вы должны знать. Из-за меня могут пострадать ваши близкие.

Ложкин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся.

– Деточка, – сказал он. – Я сорок лет в профессии. Мне угрожали такие люди, что эта Королёва рядом не стояла. И ничего. Жив пока. – Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серый городской пейзаж. – А дочь моя умерла не от угроз. От равнодушия. От того, что некому было за неё вступиться. Так что пусть они меня не пугают.

Тётя Зина всхлипнула и отвернулась к плите. Анна смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то горячее. Благодарность. И злость. Злость на тех, кто не даёт ей жить.

– Что нам делать? – спросила она.

– Для начала – ничего. – Ложкин вернулся за стол. – Завтра идём к Петрову, отдаём показания Кати. Потом ждём экспертизу. А на угрозы – плевать. Пусть угрожают. Чем больше они суетятся, тем больше ошибок сделают.

Он взял телефон, набрал номер.

– Алло, Пётр Петрович? Ложкин беспокоит. Да, в воскресенье, знаю. Но дело срочное. У меня новая свидетельница, которая готова дать показания. Да. Завтра с утра подойду. Договорились.

Он отключился и посмотрел на Анну.

– Завтра в девять у Петрова. Будьте готовы.

Анна кивнула.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на диване, смотрела в тёмный потолок и слушала, как за стеной тихо разговаривают Ложкин с женой. Обычные житейские разговоры – про продукты, про соседей, про здоровье. Такие простые, такие мирные. И ей вдруг до боли захотелось, чтобы у неё тоже было так. Чтобы был свой угол, свой человек, своя жизнь. Без страха, без угроз, без этой бесконечной борьбы.

Утром они поехали в отделение. Ложкин вёл машину молча, Анна смотрела в окно. Город просыпался, люди спешили по делам, и никто из них не знал, что сейчас решается судьба человека. Обычная жизнь.

Петров ждал их в кабинете. Выглядел он ещё более уставшим, чем в прошлый раз.

– Давай свою свидетельницу, – сказал он Ложкину. – Только быстро. У меня совещание через час.

Ложкин положил на стол протокол.

– Вот показания Катерины Соболевой. Заверены нотариально, записаны на диктофон. Можете прослушать.

Петров взял бумаги, пробежал глазами. Нахмурился.

– Она утверждает, что видела, как Смирнова прыгнула в воду. Но не видела, как падал Королёв.

– Да, – кивнул Ложкин. – Но она подтверждает, что Анна не стояла рядом с ним до падения. Она была метрах в ста, гуляла одна. Значит, версия о преследовании – ложь.

Петров помолчал, покрутил ручку в пальцах.

– Допустим. Но это не отменяет того, что Королёв утверждает обратное. Слово против слова.

– У нас есть экспертиза. – Ложкин достал ещё одну бумагу. – Я подал запрос на дактилоскопию. Но пока её нет, у нас есть медицинское заключение. Следы на спине Королёва. Они не соответствуют версии о падении. Это может подтвердить любой криминалист.

Петров вздохнул.

– Ложкин, я тебя умоляю. Ты сам знаешь, как у нас с экспертизами. Пока сделают, пока утвердят – полгода пройдёт. А дело уже сейчас надо закрывать или передавать в суд.

– Вот и не закрывай. – Ложкин подался вперёд. – Жди экспертизу. Ищи других свидетелей. Не дай невиновному человеку сесть.

Петров посмотрел на Анну. Взгляд у него был тяжёлый, но в нём мелькнуло что-то похожее на сомнение.

– Ладно, – сказал он нехотя. – Буду ждать. Но если новых доказательств не появится, через месяц дело уйдёт к прокурору.

Они вышли из кабинета. В коридоре было пусто. Анна прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Месяц, – прошептала она. – У нас месяц.

– Месяц – это много, – сказал Ложкин. – За месяц можно горы свернуть. Главное – не паниковать.

Они спустились вниз и уже выходили из отделения, когда Анна увидела её. Инга, жена Виктора, сидела на скамейке в холле и смотрела прямо на неё.

Анна замерла. Ложкин тоже остановился.

– Идите к машине, – тихо сказал он Анне. – Я сейчас.

Но Инга уже встала и подошла к ним сама. Выглядела она иначе, чем в больнице. Бледная, без макияжа, под глазами синяки. Дорогое пальто было расстёгнуто, волосы небрежно собраны в хвост.

– Анна, – сказала она. – Можно поговорить?

Ложкин шагнул вперёд, загораживая Анну.

– С моей подзащитной вы будете говорить только в моём присутствии, – твёрдо сказал он. – И желательно в официальной обстановке.

Инга посмотрела на него с усмешкой.

– А вы тот самый адвокат? Который за бесплатно работает? Слышала о вас. – Она перевела взгляд на Анну. – Я не враг вам. Честно.

– После того, что вы сделали, – тихо сказала Анна, – вы мне никто. И разговаривать мне с вами не о чем.

Она развернулась и пошла к выходу. Ложкин догнал её уже на улице.

– Зря, – сказал он. – Надо было послушать.

– Зачем? Чтобы она опять врала?

– Чтобы понять, что у них там происходит. – Ложкин открыл дверь машины. – Вы видели, как она выглядит? Бледная, затравленная. У них что-то не так. Это нам на руку.

Анна села в машину, хлопнула дверцей. Руки тряслись.

– Я не могу на неё смотреть, – сказала она. – Из-за неё всё это. Она внушила ему эту историю.

– Знаю. – Ложкин завёл мотор. – Но иногда враги становятся союзниками. Если у них появляется общий враг.

– Какой общий враг?

Ложкин усмехнулся.

– Скоро узнаем.

Прошла неделя.

Анна жила у Ложкиных, помогала тёте Зине по хозяйству, ходила в магазин, готовила ужины. Старики не брали с неё денег, и от этого было неловко, но поделать она ничего не могла. Работу она так и не нашла – везде отказывали, едва слышали фамилию.

Катя держалась. Несколько раз они встречались, пили кофе, обсуждали детали. Катя нервничала, но от своих слов не отказывалась.

А потом позвонил Петров.

– Ложкин, – сказал он в трубку. – Приезжайте оба. Срочно. Новые обстоятельства.

В отделении их провели сразу, без очереди. В кабинете Петрова сидела Инга. Вид у неё был ещё хуже, чем неделю назад.

– Садитесь, – сказал Петров. – Инга Викторовна пришла с повинной.

Анна замерла. Ложкин быстро сел, достал блокнот.

– Рассказывайте, Инга Викторовна, – кивнул Петров.

Инга молчала долго. Смотрела в стол, теребила ремешок сумки. Потом подняла глаза на Анну.

– Я хочу извиниться, – сказала она тихо. – Перед вами. Это я всё придумала.

Анна смотрела на неё и не верила своим ушам.

– В тот вечер, когда Виктор упал в воду, мы с ним ссорились по телефону. – Голос Инги дрожал, но она продолжала. – Я угрожала ему разводом. Говорила, что заберу половину бизнеса. Он кричал, что ничего не получит. А потом связь прервалась. Я не знала, что случилось. Решила, что он просто бросил трубку.

Она перевела дыхание.

– А на следующий день мне позвонили из больницы. Сказали, что он в реанимации, что его спасли. Я приехала, увидела его – напуганного, слабого. И поняла, что это мой шанс.

– Какой шанс? – спросил Ложкин.

– Шанс, что он будет меня слушаться. Что он поймёт, как я ему нужна. – Инга горько усмехнулась. – Я дура, да? Думала, что если он будет бояться, то останется со мной.

– И вы внушили ему, что его толкнули? – уточнил Петров.

– Да. Я говорила ему каждый день: ты не мог упасть сам, ты же не пьяный, ты здоровый мужик. Значит, тебя толкнули. Та девка, которая тебя вытащила, она наверняка за тобой следила. – Инга сглотнула. – Он сначала не верил. А потом поверил. Ему легче было поверить, что он жертва, чем признать, что сам чуть не утонул по пьяни.

– По пьяни? – переспросила Анна.

Инга посмотрела на неё.

– Он был пьян. Сильно. Мы ссорились, потому что он опять напился в баре с друзьями. Я орала на него по телефону, а он стоял на набережной и шатался. – Она помолчала. – Экспертиза в больнице этого не показала, потому что прошло время, пока его нашли. Но он был пьян. Я знаю точно.

В кабинете повисла тишина.

– Почему вы решили рассказать сейчас? – спросил Ложкин.

Инга опустила голову.

– Потому что он меня бросил. – Голос её сорвался. – Узнал, что это я внушила ему эту историю, и выгнал. Подал на развод. Забрал машину, счета заблокировал. Я осталась ни с чем. А его мать... она теперь меня ненавидит. Говорит, что я разрушила семью.

– Вы разрушили не только семью, – жёстко сказал Ложкин. – Вы чуть не разрушили жизнь этой девушки.

Инга взглянула на Анну. В глазах у неё стояли слёзы.

– Я знаю. И я готова понести наказание. Я пришла с повинной. Написала заявление. Скажу всё, что нужно, на суде.

Анна смотрела на неё и чувствовала странную пустоту. Злости не было. Только усталость.

– Зачем вы мне это говорите? – спросила она тихо. – Думаете, я вас прощу?

– Нет, – покачала головой Инга. – Я не за этим. Я просто хочу, чтобы справедливость была. Чтобы вы не пострадали из-за меня.

Петров кашлянул.

– Показания Инги Викторовны мы зафиксируем. Это меняет дело. – Он посмотрел на Анну. – Скорее всего, обвинение с вас снимут. Но нужно время для проверки.

Ложкин довольно потёр руки.

– Я же говорил, – сказал он Анне. – Враги становятся союзниками.

Они вышли из отделения уже вечером. Инга уехала на такси, не прощаясь. Анна стояла на крыльце и смотрела в темноту.

– Вы рады? – спросил Ложкин.

– Не знаю, – честно ответила Анна. – Наверное, должна быть рада. А мне просто... пусто.

– Это нормально. – Ложкин закурил. – Когда долго борешься, а потом всё заканчивается, всегда пусто. Потом пройдёт.

Они сели в машину и поехали домой. За окнами мелькали огни города, и Анна вдруг подумала, что этот город за последние недели стал для неё чужим. Враждебным. Но, может быть, теперь всё изменится.

Через два дня пришли результаты экспертизы. Отпечатки пальцев Анны полностью совпали со следами на спине Виктора. Это было официальным подтверждением: она держала его, тащила, спасала. Не толкала.

Петров вызвал их для ознакомления.

– Дело закрывают, – сказал он. – За отсутствием состава преступления. Поздравляю, Анна. Вы свободны.

Анна смотрела на бумаги и не могла поверить. Всё. Конец.

– А что будет с Ингой? – спросила она.

Петров пожал плечами.

– Заявление она написала. Будет суд. Статья 306 – заведомо ложный донос. До трёх лет. Но учитывая, что она добровольно явилась с повинной, скорее всего, дадут условно. Или штраф.

– А Виктор?

– А что Виктор? – Петров развёл руками. – Он потерпевший, который ошибся. Формально он тоже дал ложные показания, но доказать, что он сознательно врал, сложно. Инга подтверждает, что внушила ему эту версию. Значит, он сам был жертвой обмана.

– Удобно, – сказал Ложкин. – Всегда можно сказать: я не виноват, это женщина меня заставила.

Петров усмехнулся.

– Закон есть закон. Но морально он, конечно, гад. Это всем понятно.

Они вышли из отделения. На улице светило солнце – редкое для осени тепло. Анна подставила лицо лучам и закрыла глаза.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь жить, – ответил Ложкин. – Искать работу, квартиру, возвращаться к нормальной жизни.

– А если они опять начнут? Виктор, его мать?

– Не начнут. – Ложкин покачал головой. – Теперь у них другие проблемы. Скандал, развод, уголовное дело на бывшую жену. Им не до вас. А если начнут – мы снова встретимся.

Анна улыбнулась впервые за долгое время.

– Спасибо вам, Пётр Ильич.

– Не за что. – Он хлопнул её по плечу. – Пошли, тётя Зина ждёт с пирогами. Будем отмечать.

Они шли по улице, и Анна чувствовала, как с каждым шагом тяжесть спадает с плеч. Впереди была жизнь. Новая, неизвестная, но своя. И она была готова в неё войти.

Прошёл месяц после закрытия дела.

Анна всё ещё жила у Ложкиных, хотя они и слышать не хотели о том, чтобы она съезжала. Тётя Зина говорила: куда ты пойдёшь, денег у тебя нет, работы нет, сиди уж. И Анна сидела. Помогала по хозяйству, готовила, убирала, а по вечерам листала сайты с вакансиями и рассылала резюме.

Ответов не было.

Тишина была глухой и безнадёжной. Она звонила в десятки мест – в больницы, поликлиники, частные клиники, даже в дома престарелых. Везде одно и то же: извините, мы вам перезвоним. Или сразу: нет, спасибо.

Ложкин мрачнел с каждым днём.

– Это они, – сказал он однажды за ужином. – Королёвы. По своим каналам работают. Чёрный список.

– Не может быть, – усомнилась Анна. – Дело же закрыто. Я невиновна.

– Ты невиновна, – согласился Ложкин. – А они – всё ещё при деньгах и связях. Им ничего не стоит обзвонить знакомых и попросить не брать тебя на работу. Неофициально, конечно. Так, намёком.

– И что мне делать?

Ложкин пожал плечами.

– Ждать. Искать не здесь. Может, в другом городе?

Анна посмотрела в окно. За окном был серый ноябрь, дождь, слякоть. Уезжать? Из города, где она прожила всю жизнь? Но оставаться здесь – значит медленно задыхаться.

В тот же вечер раздался звонок. Незнакомый номер.

– Анна? – женский голос, взволнованный, торопливый. – Это Катя. Вы меня помните?

– Катя? – Анна удивилась. – Конечно, помню. Как вы?

– Мне нужно с вами встретиться. Срочно. Это важно.

– Что случилось?

– Не по телефону. – Катя понизила голос. – Они узнали, что я давала показания. Мне угрожают. Я боюсь.

Анна похолодела.

– Где вы? Я приеду.

– На набережной. У того самого места. Через час.

– Хорошо. Я буду.

Она положила трубку и посмотрела на Ложкина. Тот уже стоял в прихожей, натягивая пальто.

– Слышал, – сказал он. – Едем.

Они приехали на набережную через сорок минут. Катя сидела на той самой скамейке, где когда-то Анна грелась после спасения. Выглядела она ужасно – бледная, с красными глазами, вся какая-то сжавшаяся.

– Что случилось? – спросила Анна, садясь рядом.

Катя оглянулась по сторонам, будто боялась, что их подслушивают.

– Ко мне приходили, – сказала она шёпотом. – Вчера вечером. Двое. В масках.

– Что им было нужно?

– Чтобы я забрала свои показания. Сказали: если не заберёшь, мужу будет плохо на работе. Дочке в школе. Нам всем. – Катя всхлипнула. – Я не знаю, что делать. Я боюсь.

Ложкин присел рядом.

– Вы запомнили что-нибудь? Голоса, приметы?

– Нет. Они были в масках. Говорили грубо, но по-русски чисто. Не бандиты какие-то. Скорее... нанятые.

– Королёва, – сказал Ложкин. – Её почерк.

Анна сжала кулаки.

– Что нам делать?

Ложкин задумался.

– Во-первых, Катя, вы должны написать заявление в полицию. Об угрозах.

– Не могу! – Катя испуганно замотала головой. – Если я напишу, они точно придут снова.

– Если не напишете, они будут знать, что вы боитесь, и будут давить дальше. – Ложкин говорил твёрдо, но мягко. – Это шантаж. Чем больше вы уступаете, тем сильнее они наглеют. Поверьте моему опыту.

Катя смотрела на него затравленным взглядом.

– А если они действительно сделают что-то моей семье?

– Не сделают. – Ложкин покачал головой. – Им нужна не ваша семья, им нужно, чтобы вы молчали. Физическое насилие – это уже совсем другая статья. Они на это не пойдут. А вот запугать – запросто. Но если вы покажете, что не боитесь, они отстанут.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. – Ложкин усмехнулся. – Я с такими людьми сорок лет работаю. Они трусы. Настоящие бандиты так не делают. А эти – просто богатые трусы.

Катя помолчала. Потом кивнула.

– Хорошо. Я пойду в полицию. Но вы со мной?

– Обязательно. – Ложкин встал. – Поехали сейчас же.

Они поехали в отделение. Петрова на месте не было, но другой следователь принял заявление, записал всё подробно и пообещал разобраться. Катя вышла из кабинета бледная, но чуть спокойнее.

– Спасибо, – сказала она Анне. – Вы не представляете, как мне страшно.

– Представляю, – тихо ответила Анна. – Я сама в этом страхе живу уже два месяца.

Они обнялись на прощание, и Анна вдруг поняла, что впервые за долгое время обнимает не врага и не спасителя, а просто человека, такого же, как она. Испуганного, но не сломленного.

Через неделю позвонил Петров.

– Ложкин, есть новости. По делу об угрозах Кате Соболевой. Нашли одного из тех, кто приходил.

– Кто?

– Обычный наёмник. Мелкая сошка. Работает на частное охранное предприятие. Говорит, что заказ поступил от женщины, описание подходит под мать Королёва. Но прямых доказательств нет. Он отказался давать показания против заказчика. Боится.

– А что с ним?

– Закрыли пока. За отсутствием состава. Угрозы – это слова. Доказать сложно.

Ложкин выругался сквозь зубы.

– Понятно. Спасибо, Пётр Петрович.

– Не за что. Держитесь там.

Анна, слушавшая разговор по громкой связи, сидела за столом и смотрела в одну точку.

– Они снова уйдут, – сказала она. – Опять.

– Не опять. – Ложкин покачал головой. – На этот раз есть заявление. Если что-то случится с Катей или её семьёй, это будет уже не первое дело. Полиция будет обязана реагировать. А это уже защита.

– Слабая защита.

– Другой нет. – Ложкин вздохнул. – Но мы не сдаёмся.

В конце ноября случилось то, чего никто не ожидал.

Анне позвонили из городской больницы. Не с того места, где она работала, а из другой – областной, большой. Главврач, пожилой мужчина с уставшим голосом, представился и сказал:

– Анна, я прочитал вашу историю. Всю, от начала до конца. И хочу предложить вам работу.

Анна чуть не выронила телефон.

– Работу? – переспросила она. – Вы знаете, кто я? То есть, вы знаете, что обо мне говорят?

– Знаю, – спокойно ответил главврач. – И знаю, что это ложь. Дело закрыто, вы невиновны. А нам нужны хорошие медсёстры. Особенно те, кто не боится рисковать жизнью ради других.

– Но Королёвы... они могут надавить на вас.

Главврач усмехнулся.

– Деточка, я на этой должности тридцать лет. Меня давили такие люди, что Королёвы рядом не стояли. Если они сунутся ко мне с угрозами, я их в суд затаскаю. У нас областная больница, городское финансирование. Мы не частная лавочка.

Анна молчала, боясь поверить.

– Когда можно выйти? – спросила она наконец.

– Завтра. В восемь утра. Отдел кадров вас оформит. Жду.

Трубка дала отбой.

Анна сидела и смотрела на телефон. Потом вскочила, побежала на кухню, где Ложкин пил чай с тётей Зиной.

– Меня взяли на работу! – выпалила она. – В областную больницу! Завтра!

Ложкин переглянулся с женой. Тётя Зина всплеснула руками.

– Ну слава тебе господи! – воскликнула она. – А я уж думала, когда это кончится.

Ложкин улыбнулся – редкость для него.

– Поздравляю, – сказал он. – Начало положено.

Анна работала в областной больнице вторую неделю.

Коллектив принял её настороженно – история была слишком громкой. Но Анна не лезла в душу, делала своё дело, и постепенно лёд таял. Старшая медсестра, суровая женщина лет пятидесяти, сначала косилась, но после того как Анна сутки просидела у постели тяжёлого больного, не уходя домой, сменила гнев на милость.

– Молодец, – сказала она коротко. – Работящая.

Это была высшая похвала.

Жильё Анна нашла через больницу. Маленькую комнатку в общежитии для сотрудников – сырую, холодную, с общим туалетом в конце коридора. Но это было её. Своё.

Она переехала от Ложкиных в начале декабря. На прощание тётя Зина напихала ей с собой пирожков, банку варенья и вязаные носки.

– Носи, – сказала она. – Не мёрзни. И приходи, если что. Мы всегда рады.

Анна обняла её и чуть не расплакалась. За эти два месяца эти старики стали ей роднее, чем все бывшие друзья и знакомые.

Жизнь налаживалась.

Но прошлое не отпускало.

В середине декабря Анна возвращалась с ночной смены. Усталая, замёрзшая, она шла к своему общежитию через пустырь, который зимой казался особенно мрачным. Фонари горели через один, ветер задувал под куртку.

Она уже подходила к дому, когда из темноты вышли двое.

Анна остановилась. Сердце упало куда-то вниз.

– Анна Смирнова? – спросил один.

– Кто вы?

– Не бойтесь, мы не бандиты. – Мужчина шагнул в свет фонаря. Обычное лицо, куртка, шапка. – Мы от Виктора Сергеевича. Он хочет с вами поговорить.

– Мне не о чем с ним говорить.

– А он считает, что есть о чём. – Второй подошёл ближе. – Сядьте в машину, поговорите пять минут. И мы отстанем. Если нет – будем ждать здесь каждый день.

Анна посмотрела в сторону. Чуть поодаль стоял чёрный джип с тонированными стёклами.

– Я вызову полицию.

– Вызывайте. – Мужчина пожал плечами. – Мы ничего не делаем. Просто разговариваем. Полиция приедет, мы уедем. А завтра придём снова. Нам платят за ожидание.

Анна поняла, что спорить бесполезно.

– Хорошо, – сказала она. – Пять минут.

Она подошла к машине. Задняя дверь открылась. Внутри сидел Виктор.

Он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, под глазами тёмные круги. Дорогое пальто висело на нём мешком, будто с чужого плеча.

– Садись, – сказал он. – Не бойся, не укушу.

Анна села на край сиденья, готовая в любой момент выскочить.

– Чего тебе надо?

Виктор помолчал, глядя в окно.

– Я хотел извиниться, – сказал он наконец. – Лично.

Анна опешила.

– Ты? Извиниться?

– Да. – Он повернулся к ней. В глазах у него была усталость, почти пустота. – Я знаю, что виноват. Что чуть не сломал тебе жизнь. Что позволил Инге и матери сделать из тебя врага. Я… я был слабаком.

– Слабаком? – Анна не верила своим ушам. – Ты был не слабаком. Ты был подлецом. Ты знал, что я тебя спасла, и всё равно обвинил меня.

– Знал. – Виктор опустил голову. – Но сначала я действительно ничего не помнил. А потом, когда вспомнил… было поздно. Инга уже всё закрутила. Мать подключилась. Я думал, что если признаюсь, всё рухнет. Бизнес, семья, репутация.

– И ты решил, что пусть рухнет моя жизнь?

Виктор молчал.

– А теперь что изменилось? – спросила Анна. – Почему ты вдруг решил извиниться?

– Потому что у меня ничего не осталось. – Голос его дрогнул. – Инга ушла, мать со мной не разговаривает, бизнес трещит по швам. Партнёры узнали про это дело, сворачивают контракты. Я потерял всё. И знаешь, что самое страшное?

– Что?

– Я понял, что это справедливо. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Я заслужил это. За то, что сделал с тобой.

Анна смотрела на него и не знала, что чувствовать. Злость? Жалость? Ничего?

– Ты не заслужил, – сказала она тихо. – Ты заслужил намного больше. Но я не судья.

– Ты меня прощаешь?

– Нет. – Анна покачала головой. – Не прощаю. Но и мстить не буду. Мне это не нужно.

Она открыла дверь и вышла. Виктор не пытался её остановить.

На улице было холодно. Анна шла к своему общежитию, и ветер бил в лицо, но она почти не чувствовала его. В голове было пусто.

Она поднялась в свою комнату, села на кровать и долго сидела так, глядя в стену. А потом вдруг расплакалась. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.

Это были слёзы освобождения.

На следующий день Анна пришла к Ложкиным. Рассказала о встрече с Виктором. Ложкин слушал молча, тётя Зина ахала и прижимала руки к груди.

– И что ты теперь думаешь? – спросил Ложкин.

– Ничего, – ответила Анна. – Это его жизнь. Пусть сам разбирается.

– Правильно, – кивнул Ложкин. – Не трать на него силы. Ты своё уже сделала.

Анна улыбнулась.

– Знаете, Пётр Ильич, я тут подумала. Хочу сделать кое-что.

– Что?

– Хочу помогать таким, как я. Тем, кого подставили, оболгали, у кого нет денег на адвокатов. Может, фонд какой-то открыть. Маленький. Или просто консультировать. Не знаю пока.

Ложкин смотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся.

– А ты молодец, – сказал он. – Правильно думаешь.

– Поможете?

– А то. – Он протянул руку. – Договорились.

Они пожали друг другу руки, и Анна вдруг поняла, что это начало чего-то нового. Чего-то настоящего. Того, ради чего стоило пройти через весь этот ад.

Прошло полгода.

Май в этом году выдался тёплым и солнечным. Анна сидела на скамейке на той самой набережной и смотрела на воду. Река текла спокойно, лениво, будто и не было той ледяной октябрьской ночи, когда она чуть не утонула здесь.

Рядом сидел Ложкин и курил, пуская дым в безоблачное небо.

– Ну и зачем мы сюда пришли? – спросил он. – Воспоминания навевать?

– Не знаю, – ответила Анна. – Просто захотелось. Посмотреть на это место другими глазами.

Ложкин хмыкнул, но ничего не сказал.

За полгода многое изменилось. Анна работала в областной больнице, и коллеги наконец перестали коситься. Старшая медсестра, та самая суровая женщина, предложила ей ставку постарше и даже похвалила при главвраче. Деньги появились небольшие, но стабильные. Комната в общежитии всё ещё была сырой и холодной, но Анна повесила на стену картинку, купила цветок на подоконник, и стало почти уютно.

Главное же было не в этом.

В марте Анна зарегистрировала некоммерческую организацию. Назвала её просто – «Помощь». Ложкин помог с бумагами, тётя Зина испекла пирог по случаю открытия. В первый месяц обратились три человека. Двое – с проблемами, которые можно было решить консультацией, один – с серьёзным делом о ложном обвинении. Анна нашла ему адвоката, Ложкин подключился бесплатно, и дело потихоньку сдвинулось.

– Знаешь, – сказал Ложкин, докуривая, – я горжусь тобой. Не каждый после такого ада встанет и начнёт другим помогать.

– А что мне ещё делать? – Анна пожала плечами. – Лечь и умереть? Не дождутся.

Она говорила это спокойно, без злости. Злость прошла. Осталась усталость и какое-то новое, непривычное чувство – будто она наконец знает, кто она и зачем живёт.

В кармане зазвонил телефон. Анна посмотрела на экран – незнакомый номер.

– Слушаю.

– Анна? – голос женский, взволнованный. – Это Инга. Вы меня помните?

Анна замерла. Ложкин насторожился, глядя на неё.

– Помню, – осторожно ответила Анна. – Что случилось?

– Я понимаю, что не имею права вас просить, – голос Инги дрожал. – Но мне больше не к кому обратиться. Виктор в больнице. Его избили. Сильно. Он в реанимации. Врачи говорят, шансов мало. А я… я не знаю, что делать.

– Почему вы звоните мне?

– Потому что он просит вас. – Инга всхлипнула. – Он в сознании был несколько часов назад и сказал: позовите Анну. Только её. Я понимаю, как это глупо звучит после всего, что было. Но пожалуйста.

Анна молчала. Смотрела на реку, на солнце, на чаек, кружащих над водой.

– Где он? – спросила она наконец.

– В городской больнице. В той самой, где вы его навещали.

– Я приеду.

Она отключилась и посмотрела на Ложкина.

– Едете? – спросил тот.

– Еду.

– Я с вами.

В больнице пахло лекарствами и страхом. Анна прошла по знакомому коридору, миновала пост медсестёр и остановилась у двери в реанимацию. Инга сидела на стуле в коридоре, съёжившись, маленькая и жалкая в своём дорогом, но помятом пальто.

– Спасибо, что пришли, – сказала она, поднимаясь. – Врач сказал, можно зайти на пять минут. Только близким.

– Я не близкая, – ответила Анна.

– Для него – близкая. – Инга отвела глаза. – Он всё это время… мучился. Винил себя. Пить начал, бизнес потерял. Мать от него отвернулась. А вчера его нашли в подворотне. Избили, забрали телефон, документы. Скорая приехала еле живой.

Анна слушала и чувствовала странную пустоту. Ни жалости, ни злости. Просто констатация фактов.

– Я зайду, – сказала она.

В палате было тихо. Пищали аппараты, мерно гудел вентилятор. Виктор лежал на кровати, опутанный трубками, с лицом, похожим на восковую маску. Глаза его были закрыты.

Анна села на стул рядом. Смотрела на него долго, молча.

– Зачем ты меня позвал? – спросила она тихо.

Веки его дрогнули. Он открыл глаза – мутные, с трудом фокусирующиеся. Увидел её, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Ты пришла, – прошептал он еле слышно. – Я думал, не придёшь.

– Я тоже думала, что не приду.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса.

– Я умираю, – сказал он. – Врачи не говорят, но я чувствую. И перед смертью… я хотел сказать тебе ещё раз. Прости. За всё. За ту ложь, за трусость, за то, что позволил им тебя уничтожить. Я не знаю, как это исправить.

– Никак, – ответила Анна. – Это не исправить.

Виктор закрыл глаза. По щеке его потекла слеза.

– Знаю. Но я хотя бы попросил прощения. У тебя.

Анна молчала. Смотрела на этого сломленного человека, который когда-то был богат, влиятелен, уверен в себе. Теперь от него осталась только оболочка.

– Я не держу зла, – сказала она наконец. – Слишком много сил на это уходит. Но и простить не могу. Наверное, когда-нибудь смогу. Не сейчас.

– Я подожду, – прошептал он. – Если там, за чертой, вообще можно ждать.

Она посидела ещё минуту, потом встала.

– Прощай, Виктор.

– Прощай, Анна. И спасибо. За всё. Даже за то, что не дала мне утонуть тогда. Ты думаешь, что зря это сделала? После всего?

Анна остановилась у двери.

– Нет, – сказала она. – Не зря. Я бы и сейчас прыгнула. Потому что я – это я. А ты – это ты. И это не должно меняться из-за твоей подлости.

Она вышла в коридор. Инга смотрела на неё вопросительно.

– Он будет жить? – спросила Анна у врача, проходившего мимо.

Тот развёл руками.

– Крепкий организм. Может, выкарабкается. Но если и выкарабкается – инвалидом. Слишком тяжёлые травмы.

Анна кивнула и пошла к выходу. Ложкин догнал её уже на улице.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего, – ответила Анна. – Всё закончилось.

Они шли по набережной, и солнце светило им в спину.

Через месяц Виктор выписался из больницы. Анна узнала об этом от Инги, которая иногда звонила – просто поговорить, излить душу. Инга осталась с ним. Сама удивлялась этому, но осталась.

– Наверное, я его всё-таки люблю, – сказала она как-то. – Дура, да?

– Каждая по-своему дура, – ответила Анна. – Главное, чтобы вы оба это понимали.

Виктор ходил с палочкой, говорил с трудом, но постепенно приходил в себя. Бизнес его окончательно рухнул, партнёры отвернулись. Мать, та самая, что приносила Анне деньги, попала в больницу с инсультом, когда узнала о крахе сына. Теперь за ней ухаживала наёмная сиделка – Инга настояла.

– Карма, – сказал Ложкин, когда Анна рассказала ему эту новость. – Чья бы корова мычала.

Анна не комментировала. Она уже научилась не тратить силы на тех, кто их не заслуживает.

Фонд «Помощь» разрастался. К октябрю, ровно через год после того самого спасения, у них было уже двадцать семь подопечных. Анна работала в больнице в первую смену, а во вторую – в фонде. Ложкин ворчал, что она себя не бережёт, но помогать не переставал.

Катя стала волонтёром. Та самая Катя, которая боялась угроз и не хотела идти в полицию. Теперь она сама обзванивала свидетелей, искала доказательства, успокаивала тех, кто боялся. Её муж сначала был против, но потом увидел, как жена светится, и отстал.

– Ты меня изменила, – сказала как-то Катя Анне. – Раньше я была серая мышь, всего боялась. А теперь… теперь я знаю, что могу стоять за правду.

Анна улыбнулась.

– Это не я. Это ты сама.

В ноябре случилось ещё одно событие. Анне позвонили с Первого канала. Та самая журналистка, которая когда-то просила интервью, теперь предлагала большой сюжет о фонде и о людях, попавших в ложные обвинения.

– Вы станете лицом программы? – спросила она.

Анна посоветовалась с Ложкиным. Тот сказал: соглашайся. Это нужно фонду. Это нужно тем, кто боится и молчит.

И она согласилась.

Съёмки шли три дня. Журналисты ездили с ней по городу, снимали в больнице, в фонде, на набережной. Анна рассказывала свою историю спокойно, без надрыва, и от этого она звучала ещё страшнее.

– Вы не боитесь, что после этого эфира Королёвы снова начнут давить? – спросила журналистка перед самым концом.

Анна посмотрела в камеру.

– Пусть давят, – сказала она. – Я уже не одна.

Эфир вышел в декабре. Анна смотрела его у Ложкиных, сидя на диване с тётей Зиной. Когда программа закончилась, тётя Зина вытерла слёзы и сказала:

– Красавица ты моя. Как я тобой горжусь.

Ложкин молчал, но в глазах у него тоже блестело.

На следующий день фонду перечислили первый крупный пожертвование – полмиллиона рублей от неизвестного благотворителя. Анонимно. Анна долго смотрела на платёжку и думала, кто бы это мог быть. Потом решила: неважно. Важно, что деньги пойдут на дело.

Новый год Анна встречала в новой квартире. Маленькой, однушке на окраине, но своей. Собственной. Она сняла её через агентство, без знакомств, просто по объявлению. Хозяйка оказалась женщиной пожилой, но адекватной, и на историю Анны отреагировала спокойно.

– Слышала, – сказала она. – По телевизору видела. Молодец, что не сдалась. Сдавай, живи.

И Анна жила.

Тридцать первого декабря она накрыла стол, пригласила Ложкиных и Катю с мужем. Было тесно, шумно и весело. Тётя Зина напекла пирогов, Ложкин принёс шампанское, Катя – салат. Муж Кати, который когда-то запрещал ей вмешиваться, теперь сам предлагал помощь с машиной для фонда.

В двенадцать часов под бой курантов все загадали желания. Анна загадала одно: чтобы ни один человек, попавший в такую же ситуацию, не остался один.

А потом все вышли на балкон смотреть салют. В небе взрывались огни, и Анна смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад она стояла на этой же набережной, в ледяной воде, и спасала человека, который хотел её уничтожить. А сегодня она стоит здесь, среди друзей, и знает, что всё было не зря.

– О чём задумалась? – спросил Ложкин, подходя.

– О жизни, – ответила Анна. – О том, что она всё-таки справедливая. Иногда очень жестоко, но справедливо.

Ложкин кивнул.

– Справедливость – это не когда всё хорошо. Это когда каждый получает по делам своим. Ты получила. И они получили.

– Вы про Виктора?

– И про него тоже. – Ложкин закурил, пуская дым в новогоднее небо. – Он сейчас в инвалидной коляске, без денег, без будущего. Но он жив. И у него есть шанс стать человеком. Если захочет.

– А если не захочет?

– Тогда это его выбор. – Ложкин пожал плечами. – Ты своё дело сделала. Остальное – не твоя ответственность.

Анна улыбнулась.

– Вы у меня как второй отец, Пётр Ильич. Ворчите всё время, но без вас бы я пропала.

– Не пропала бы, – буркнул Ложкин. – Ты крепкая. Я только помог немного.

Они стояли на балконе, смотрели на салют и молчали. Хорошее было молчание. Тёплое.

Через месяц в фонд пришло письмо. Обычный конверт, без обратного адреса. Внутри – короткая записка:

«Анна, я уезжаю. Навсегда. В другой город, начинать сначала. Инга едет со мной. Спасибо, что пришла тогда в больницу. Это дало мне сил не сдохнуть. Прощай. Виктор».

Анна перечитала записку два раза, потом аккуратно сложила и убрала в ящик стола. Никому не показала.

– Что там? – спросил Ложкин, заглядывая в кабинет.

– Так, – ответила Анна. – Ничего важного.

И закрыла ящик.

Весной фонд переехал в новое помещение. Небольшой офис в центре, с табличкой на двери и приёмной. Анна теперь работала там почти каждый день после больницы. Ложкин официально стал юрисконсультом, получал маленькую зарплату и страшно гордился этим.

– На старости лет при деле, – говорил он. – И то хлеб.

Тётя Зина приносила пирожки и кормила всех, кто приходил за помощью. Катя вела соцсети и сайт. Муж её помогал с транспортом. Фонд рос, обрастал людьми, делами, историями.

Однажды Анна сидела в своём кабинете и разбирала бумаги. В дверь постучали. Вошла девушка, молодая, лет двадцати, с заплаканными глазами.

– Вы Анна? – спросила она.

– Да.

– Меня зовут Лена. Мне сказали, вы помогаете таким, как я. – Она всхлипнула. – Меня обвиняют в том, чего я не делала. Я не знаю, что мне делать. У меня нет денег на адвоката. Мне страшно.

Анна встала, подошла к ней, обняла.

– Садись, – сказала она. – Рассказывай всё с самого начала. Не бойся, мы разберёмся. Я здесь для этого.

Девушка села, вытерла слёзы и начала рассказывать. Анна слушала, и в голове её проносились картины собственного прошлого. Та же боль, тот же страх, та же беспомощность.

– Ты не одна, – сказала она, когда Лена закончила. – Запомни это. Теперь у тебя есть мы.

Она обернулась к двери, за которой слышались голоса Ложкина и Кати.

– Пётр Ильич! – крикнула она. – Идите сюда. У нас новое дело.

И жизнь продолжалась.

В конце мая Анна снова пришла на набережную. Одна. Сидела на той же скамейке, смотрела на ту же воду. Теперь здесь было людно – гуляли мамы с колясками, бегали спортсмены, целовались влюблённые.

Она думала о том, сколько всего изменилось за этот год. Сколько людей прошло через её жизнь. Сколько боли, слёз, но и радости тоже.

Телефон зазвонил. Катя.

– Анн, тут к нам пришли. Женщина одна, пожилая. Говорит, сына посадили ни за что. Очень просит помощи. Что делать?

– Принимай, – ответила Анна. – Я скоро буду.

Она встала, ещё раз посмотрела на реку. Солнце играло на воде, блики прыгали, слепили глаза.

– Спасибо, – сказала она тихо. Кому – неизвестно. То ли реке, то ли судьбе, то ли той девушке, которая год назад прыгнула в ледяную воду, не думая о последствиях.

Она развернулась и пошла в сторону города. Навстречу новой жизни, новым людям, новым историям. Навстречу себе.