Дождь начался сразу за городской чертой. «Лексус» Алексея, ещё час назад начищенный до зеркального блеска в столице, теперь летел по разбитой трассе, обдаваясь грязью из-под колёс редких фур. «Дворники» работали без устали, но пелена воды всё равно застилала дорогу.
Алексей сжал руль сильнее, бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Мать сидела сзади, отгороженная от него дорогим кожаным салоном, укутанная в старый пуховый платок. Она смотрела в окно, за которым мелькали мокрые придорожные кусты, и тихо, без остановки, говорила.
— А дождик-то, Коля, как осенью. Помнишь, мы на картошку ездили? Ты тогда сапоги мои надел, они тебе малы были, смеху-то...
Алексей вздохнул. Для матери он уже полчаса был «Колей» — отцом, которого не стало пятнадцать лет назад. Он поправил зеркало, чтобы видеть её лицо. Осунувшееся, с землистым оттенком, который так пугал его в больничных палатах в последние месяцы. Диагноз врачи поставили однозначный, и время измерялось уже не годами.
— Мам, мы скоро приедем, — сказал он громко, перебивая её бормотание. — Там хорошо. Обещали уход.
Она не услышала. Или не захотела слышать.
— А Танька наша где? — вдруг спросила мать, и голос её стал тревожным. — Танька приходила? Она обещала пирожков принести, с капустой. Ты ей скажи, Коленька, скажи, что я жду.
Алексей вздрогнул. Руки на руле непроизвольно сжались так, что побелели костяшки. Танька. Татьяна. Это имя, словно заноза, сидело в нём с самого детства. Женщина, которая, как он считал, разрушила их семью. Та самая, что увела отца, пусть и не физически, но в мыслях матери — точно. Сколько слёз он видел в детстве из-за этой «Таньки»? Сколько раз мать, думая, что он спит, шептала на кухне по телефону подругам про предательство лучшей подруги?
— Нету тут никакой Таньки, мам, — жёстко ответил он. — Ты всё путаешь.
Но мать уже переключилась на что-то другое, забормотала про котёнка, которого когда-то задавила машина.
Через час они въехали в областной центр. Дождь стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя промозглую сырость и низкое серое небо. Навигатор привёл их к старым кирпичным воротам, за которыми виднелся двухэтажный особняк с колоннами, окружённый мокрым садом. На кованой калитке висела скромная табличка: «Городской центр паллиативной помощи».
Алексей заглушил двигатель. Внутри всё сжалось. Казённый дом. Так он это называл про себя. Место, куда привозят доживать. Он вышел под моросящий дождик, открыл заднюю дверь. Мать смотрела на него ясными, чистыми глазами. На миг к ней вернулось сознание.
— Лешенька, — позвала она тихо. — Сынок. Это здесь?
— Здесь, мам, — кивнул он, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он злился на себя за эту слабость. — Тут тепло, кормят хорошо. Я буду часто приезжать. Честно.
Она не ответила, только покорно взяла его под руку и стала выбираться из машины, цепляясь ногами за порог.
В холле пахло чистящими средствами и, как ни странно, свежей выпечкой. Чистые бежевые стены, на подоконниках — герань. Ничего общего с казёнщиной, которую он рисовал в воображении. За стойкой регистратуры молоденькая девушка в накрахмаленной шапочке улыбнулась.
— Вы к нам? Анна Сергеевна? Мы вас ждали. Сейчас главная медсестра подойдёт, оформит документы.
Алексей усадил мать на мягкий диван. Она тут же заворожённо уставилась на рыжую кошку, которая спала на батарее. Через минуту из дверей, ведущих во внутренний коридор, вышла женщина.
Лет пятидесяти пяти, седая, но с твёрдым взглядом серых глаз. Лицо простое, крестьянское, без косметики, но какое-то уютное. Белый халат сидел на ней ладно, как на старой военной — привычно и строго.
Алексей поднялся ей навстречу и замер. Воздух с шумом вышел из лёгких. Мир на секунду покачнулся.
— Здравствуйте, — сказала женщина спокойно. — Я Татьяна Васильевна, главная медсестра. Вы, должно быть, Алексей, сын Анны Сергеевны?
Он не мог вымолвить ни слова. Кровь бросилась в лицо, а потом отхлынула, оставив бледность. Он смотрел на неё и видел не медсестру. Он видел то чудовище, образ которого мать рисовала ему все эти годы. Предательницу. Разлучницу. Ту, из-за которой отец ходил мрачнее тучи, а мать плакала ночами. Его личного, самого страшного врага.
Тишина затягивалась. Татьяна Васильевна чуть склонила голову набок, изучая его ответным, удивлённым взглядом.
И тут с дивана раздался тихий, счастливый голос матери:
— Танюшка... Пришла. А я тебя жду, жду... Пирожков принесла?
Алексей обернулся. Мать смотрела на Татьяну и улыбалась той открытой, детской улыбкой, которой он не видел у неё уже много лет. В этой улыбке не было ни боли, ни страха. Было только узнавание и радость.
Алексей перевёл взгляд обратно на Татьяну. Та стояла неподвижно, но в уголках её глаз он заметил мелкую дрожь. Она смотрела на его мать так, словно перед ней было самое дорогое существо на земле.
— Здравствуй, Аня, — тихо ответила Татьяна, и голос её дрогнул. — Здравствуй, родная.
Алексей не помнил, как оказался на улице. Кажется, он что-то пробормотал про документы, про то, что нужно принести вещи, выскочил под холодный морок и долго стоял у машины, вдыхая сырой воздух, пытаясь унять дрожь в руках.
Он думал, что за годы сумел похоронить эту историю. Столица, своё дело, чужие люди, чужая жизнь — всё это вытеснило детские воспоминания. Но сейчас, стоя у капота, он снова ощутил себя десятилетним мальчишкой, который подслушал разговор на кухне. Мать тогда рыдала, прижимая трубку к уху: «Как она могла? Лучшая подруга! Она же знала, что он мне муж!» Потом были годы молчания, сорванные фотографии, где лица Татьяны были вырезаны ножницами, и стойкая, въевшаяся в подкорку ненависть к этой женщине, которую он никогда толком не знал.
В машине лежали сумки матери. Алексей открыл багажник, схватил две самые тяжёлые и, не чувствуя веса, потащил их обратно в здание. Он решил твёрдо: сегодня же, максимум завтра, он найдёт другое место. Частный пансионат. Дорогой. Подальше отсюда. Пусть за городом, пусть втридорога.
В холле было пусто. Только девушка на регистратуре перебирала бумаги. Алексей, не спрашивая, прошёл в коридор, откуда вышла Татьяна. Коридор оказался длинным, светлым, с палатами по обе стороны. Где-то играло радио, пахло лекарствами и тем самым отчётливым запахом выпечки.
Мать он нашёл быстро. Она сидела в комнате на кровати у окна. Комната была маленькой, но уютной: две кровати, тумбочка, кресло. Второе место пустовало. Мать уже сняла платок и теперь разглядывала кружевную салфетку на тумбочке, гладила её пальцем.
— Мам, — позвал Алексей, ставя сумки на пол. — Как ты?
Она подняла на него взгляд. Пустой, невидящий. Потом перевела его на сумки и вдруг испуганно засуетилась:
— Коля, это наши вещи? А куда мы едем? А поезд не уйдёт? Я билеты потеряла, Коля, обыскалась...
Алексей вздохнул. Снова «Коля». Он подошёл, сел рядом, взял её за руку. Рука была сухой и горячей, несмотря на прохладу в комнате.
— Никуда мы не едем, мам. Ты здесь поживёшь. Тут хорошо.
— Здесь? — мать оглядела комнату, и вдруг лицо её прояснилось. — А-а, в гостях. Это мы у Тани в гостях. А где Таня? Она ушла?
Алексей сжал челюсти.
— Мам, послушай. Давай я заберу тебя отсюда? Найду другое место. Тебе здесь не нравится, да?
Мать посмотрела на него с удивлением.
— Как не нравится? Ты что, Коленька. Тут сад вон какой, как в деревне у бабушки. И Таня здесь. Я по ней скучала. Ты не помнишь Таню? Она тебя маленького качала, когда ты болел. Ты кричал, а она тебе пела.
Алексей резко встал, отошёл к окну. За стеклом раскинулся мокрый сад. Старые яблони, кусты сирени, дорожки, посыпанные гравием. Ничего особенного. Обычный запущенный участок при больнице.
В дверь постучали. На пороге стояла Татьяна. В руках она держала поднос, на котором стояла тарелка с дымящимся бульоном, кусок белого хлеба и чашка.
— Можно? — спросила она, глядя на Алексея.
Он молча кивнул, но с места не сдвинулся, встал у окна, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что он здесь хозяин, а она — посторонняя.
Татьяна прошла к кровати, поставила поднос на тумбочку. Мать оживилась, потянулась к тарелке.
— Танюшка, это ты? А я тебя жду. А это Коля, ты помнишь Колю?
— Помню, Анечка, — тихо ответила Татьяна, поправляя подушку за спиной матери. — Только это не Коля. Это Лёша, сын твой.
Мать нахмурилась, посмотрела на Алексея, потом снова на Татьяну.
— Лёша? А где Коля?
— Коля на работе, — ровно сказала Татьяна, словно вела этот разговор сотни раз. — Ты ешь давай. Бульон горячий, только с плиты.
Алексей смотрел, как Татьяна ловко, по-хозяйски, пододвигает стул, садится рядом, отламывает хлеб, макает в бульон и протягивает матери ложку. Мать ела послушно, как ребёнок, и смотрела на Татьяну с такой благодарностью и доверием, что у Алексея защипало в носу.
Он резко вышел в коридор. Прислонился к стене. Достал телефон. Начал лихорадочно искать в интернете частные пансионаты для пожилых с деменцией. Нашёл три. Позвонил в первый. Там была очередь на месяц. Во втором цена оказалась такой, что даже он, человек небедный, присвистнул. В третьем не брали трубку.
Он просидел в коридоре на подоконнике около часа. Мимо проходили медсёстры, пожилые постояльцы в халатах, кого-то везли на каталке в процедурную. Жизнь здесь текла своим чередом, спокойно и размеренно. Когда Алексей вернулся в палату, мать спала. Татьяна сидела в кресле у окна и читала книгу. Увидев его, она отложила книгу и вышла в коридор, прикрыв дверь.
— Не будите её, — сказала она негромко. — Первый день всегда тяжелый. Устала.
— Послушайте, — Алексей говорил сдавленно, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я ценю вашу заботу, правда. Но здесь, наверное, не лучший вариант. Я думаю перевести маму в другое место. Частное.
Татьяна посмотрела на него спокойно. В её взгляде не было обиды или удивления.
— Хотите увезти?
— Да. У вас тут, наверное, людей много. Индивидуальный уход нужен.
— У нас людей немного, — возразила Татьяна. — Всего двенадцать коек. И уход мы стараемся дать каждому. Но дело ваше, Алексей. Вы сын, вам решать. Только учтите: переезд для неё — стресс. Она только освоилась, комнату запомнила. А там новое место, новые люди.
Она говорила ровно, без давления, но каждое слово ложилось тяжело. Алексей молчал.
— И потом, — добавила Татьяна, чуть помедлив, — она меня помнит. Не каждый день, не всегда, но помнит. А для таких, как она, память — это ниточка. Если ниточку оборвать, она совсем потеряется.
Алексей поднял на неё глаза. Хотел сказать что-то резкое, напомнить про прошлое, про то, какой ценой досталась маме эта «память». Но Татьяна смотрела открыто, и в её взгляде не было ни тени вины, ни защиты. Только усталость и какая-то глубокая, давняя печаль.
— Я подумаю, — буркнул он и ушёл.
Вечером он уехал в гостиницу. Но спал плохо. Ворочался, смотрел в потолок, вставал пить воду. А наутро, вместо того чтобы ехать на вокзал и возвращаться в столицу, он снова приехал в хоспис.
Он нашёл мать в саду. Сидела на лавочке, укутанная в плед. Рядом с ней была Татьяна. Они молча смотрели на мокрые кусты. Татьяна держала мать за руку. Алексей остановился за деревьями, не решаясь подойти. Он слышал обрывки разговора.
— ...а он тогда бултыхался в ванночке, ручками махал, а мы с тобой смеялись, — говорила мать тихо, мечтательно. — Помнишь, Тань?
— Помню, Аня. Лёшка воды боялся, орал на весь дом.
— А ты ему песенку пела. Про серенького волчка.
— Пела, — Татьяна улыбнулась. — Он затихал сразу.
— А где он сейчас? Лёшка-то? — спросила мать.
— Здесь он, Аня. Рядом.
Мать повертела головой, не увидела его за кустами и снова уставилась в сад.
— А Коля где? Коля скоро придёт?
— Скоро, Аня. Скоро.
Алексей стоял за деревьями, сжимая в кармане ключи от машины, и чувствовал, как внутри него что-то трескается. То, во что он верил тридцать лет, рассыпалось в пыль. Враги так не разговаривают. Предатели не держат за руку. И чужие люди не поют песен чужим детям.
Он развернулся и пошёл обратно к машине. Уезжать расхотелось.
Третью неделю Алексей жил в городе. Работа терпела, партнёры по бизнесу удивлялись, но он отмалчивался, ссылаясь на семейные обстоятельства. Гостиничный номер стал ему ненавистен, но уехать он не мог. Каждое утро он просыпался и ехал в хоспис. Сначала он убеждал себя, что контролирует уход, следит за Татьяной. Потом перестал искать оправдания.
Он просто приезжал. Сидел в палате, читал матери вслух старые журналы, которые находил в холле. Выводил её гулять в сад, когда позволяла погода. Мать то узнавала его, то снова называла Колей, то вдруг начинала плакать, потому что потеряла воображаемые очки. Татьяна была рядом всегда. Она появлялась бесшумно, успокаивала мать одним прикосновением, поила чаем с мятой, поправляла подушки. Алексей привык к её присутствию. Вражда ушла куда-то вглубь, притаилась, но не исчезла совсем.
Однажды, перебирая вещи матери в поисках тёплых носков, он наткнулся на старую жестяную коробку из-под конфет. Коробка была замотана скотчем, тяжёлая. Алексей открыл её. Внутри лежали фотографии.
Он разложил их на подоконнике. Вот мать молодая, с длинной косой, смеётся в обнимку с Татьяной. Две девушки на фоне реки, в простых ситцевых платьях, счастливые, беззаботные. Вот они же на демонстрации, с бумажными цветами. Вот на свадьбе — матери и отца. Татьяна стоит рядом с невестой, держит букет, и лицо у неё такое светлое, что дух захватывает. А вот уже он сам, маленький, на руках у матери, и рядом с ними, чуть поодаль, Татьяна тянет к нему руки, хочет взять.
На одной из фотографий кто-то старательно замазал лицо Татьяны чернилами, но чернила выцвели, и сквозь них проступили знакомые черты. Алексей понял: это мать замазывала. Вырезать пожалела, а замазала. Чтобы не видеть.
Вечером того же дня он задержался дольше обычного. Мать уснула после ужина, и Алексей вышел на крыльцо подышать. Сад уже погрузился в ранние осенние сумерки. Было сыро, пахло прелой листвой и землёй. Где-то в глубине участка он увидел свет и пошёл на него.
За главным корпусом, у забора, оказался небольшой огород. Несколько грядок, парник, сложенные в кучу мешки с картошкой. Татьяна стояла на коленях на старой телогрейке, воткнутой в землю, и копала. Рядом с ней стояло ведро, наполовину полное жёлто-розовых клубней. В другой руке она держала фонарик, пристроенный на палке, воткнутой в землю.
Алексей подошёл ближе. Хруст гравия выдал его. Татьяна обернулась, вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже тёмный развод земли.
— Алексей? — удивилась она. — Вы ещё здесь?
— Да вот, думал, мама уснула, пойду пройдусь. А вы копаете? В темноте?
— Так светить нечем, — она кивнула на фонарик. — А картошку выкапывать надо. Морозы ударят — замёрзнет в земле. Сами сажали, самим и убирать.
Алексей помялся с ноги на ногу.
— Помочь?
Татьяна посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула:
— Помогите. Вон там, в сарайчике, лопата есть. И телогрейка на гвозде, возьмите, не испачкайте пиджак дорогой.
Он послушно сходил в сарай, надел старый ватник, пахнущий соляркой и пылью. Вернулся, воткнул лопату в землю рядом с ней.
— Куда копать?
— Рядом со мной. Только аккуратно, не порежьте клубни. Они ранимые, картошка эта.
Они копали молча. Слышно было только, как чвакает земля, отрываясь от лопаты, да тяжёлое дыхание Татьяны. Алексей думал о том, что никогда в жизни не копал картошку. В их семье этим занимался отец. А потом, когда отец умер, они с матерью переехали в город, и огород кончился.
— Тяжело одной, — сказал он, скорее чтобы нарушить тишину.
— Привыкла, — ответила Татьяна. — Я тут двадцать лет. И сад, и огород — всё своими руками. Сначала для себя, потом для постояльцев. Им ведь тоже радость: летом в саду посидеть, яблочко с дерева сорвать.
— А семья? — спросил Алексей и сразу пожалел. Вопрос был лишним, слишком личным.
Татьяна ответила не сразу. Пересыпала картошку из ведра в мешок, отряхнула руки.
— Не сложилось. Муж ушёл давно. Детей Бог не дал. Так я здесь и осталась. Работа стала семьёй.
Алексей копнул глубже, лопата звякнула о камень. Он выругался про себя. Разговор зашёл не туда, но отступать было поздно. Он чувствовал, что если не спросит сейчас, то не спросит никогда.
— Татьяна Васильевна, — начал он, глядя в землю. — Можно вас спросить? Про то... давнее.
Она замерла. Выпрямилась, опираясь на лопату. В свете фонарика лицо её казалось вырезанным из старого дерева — морщины, тени, глубокая усталость.
— Спрашивай, — тихо сказала она. Перешла на «ты», и это почему-то не резануло слух.
— Что у вас с матерью случилось? Я всю жизнь рос и думал, что ты... что вы... — он запнулся. — Она ненавидела вас. Говорила, что вы предали её. Что вы с отцом... что между вами что-то было.
Татьяна медленно опустилась на перевёрнутое ведро. Долго молчала. Фонарик она поставила на землю, и теперь свет бил снизу, делая её похожей на странную фигуру из детских страшилок.
— Садись, — сказала она, кивнув на мешок с картошкой. — Разговор долгий.
Алексей послушно сел. Земля была холодной, но сквозь ватник он не чувствовал.
— Не было у нас с твоим отцом ничего, — начала Татьяна глухо. — Никогда. Коля был мне как брат. Я его с юности знала, ещё до того, как он с Аней встретился. Мы в одной компании гуляли. Аня потом появилась, я же их и познакомила.
Алексей смотрел на неё, не мигая.
— А когда они поженились, ты родился, я у вас пропадала. Нянчилась с тобой, пока они на работе. Коля меня «сестрой» звал. А Аня — подругой лучшей.
— Тогда что случилось?
Татьяна вздохнула, провела рукой по лицу, будто смахивая паутину.
— Соседка у нас была, бабка старая, злая. Всё за всеми подглядывала. И увидела она однажды, как Коля меня в сенях обнимает. А он меня утешал. У меня тогда жених сбежал, я ревела, Коля мимо шёл, обнял, пожалел. А соседка Ане и нашептала. Да так красочно, с подробностями.
— И мать поверила? — глухо спросил Алексей.
— А ты бы не поверил? — горько усмехнулась Татьяна. — Соседка клялась, что своими глазами видела. Ане тогда двадцать два было, молодость, ревность, дитё маленькое на руках. Она и поверила. Я к ней приходила, объясняла — она слушать не стала. В крик, в слёзы. Дверь передо мной захлопнула. И тебя видеть запретила.
Алексей вспомнил. Смутно, как в тумане. Ему было года четыре, может, пять. Какая-то тётя пришла, принесла игрушку, а мать вытолкала её за дверь и долго потом плакала. Игрушку — заводной паровозик — она тут же сломала и выбросила.
— А отец? — спросил он. — Отец что?
— А что отец? — Татьяна развела руками. — Коля пытался мирить. Но Аня и его заподозрила. Думала, они сговорились. Года два они как на ножах жили. Потом вроде утихло, но дружба наша кончилась. Мы больше не виделись. А потом Коля умер. Сердце.
— Из-за этого? Из-за скандалов?
— Кто ж знает, — покачала головой Татьяна. — Может, и из-за них. А может, и нет. Работа у него тяжёлая была, нервы.
Они замолчали. Где-то вдалеке залаяла собака. С дерева слетел последний лист, бесшумно лёг на землю.
— Она тебе никогда не рассказывала, — утвердительно сказала Татьяна.
— Никогда. Только что ты враг. Что ты разрушила семью. Что из-за тебя отец хмурый ходил.
— Я не разрушала, Лёша, — впервые Татьяна назвала его уменьшительным именем, и голос её дрогнул. — Я её любила. Больше всех на свете, кроме матери родной. И тебя любила. А потеряла всё в один день. По наговору.
Алексей сидел неподвижно. Внутри него бушевала буря. Тридцать лет ненависти, тридцать лет образа чудовища — и всё это оказалось построено на пустом месте. На сплетне старой соседки. На ревности молодой женщины. На молчании, которое длилось десятилетия.
— Почему ты не пришла потом? — спросил он хрипло. — Когда отец умер? Когда мы остались одни?
— Приходила, — тихо ответила Татьяна. — На похороны. Ты не помнишь, маленький был. Аня меня увидела и упала в обморок. А когда очнулась, сказала, чтобы я ушла. Что если я останусь, она себя убьёт. Что я и так уже одного мужа у неё украла. При людях сказала. Мне пришлось уйти. И больше я не приходила. Думала, так лучше.
Она поднялась с ведра, отряхнула подол халата, запачканный землёй.
— Я здесь, Лёша, не потому что следила. Я сюда работать приехала десять лет назад, когда этот центр открыли. И не знала, что когда-нибудь Аня попадёт сюда. Судьба.
Алексей тоже встал. Ноги затекли, спина болела. Он посмотрел на неё — на эту седую, усталую женщину в грязном халате, с руками в земле, которая только что разбила вдребезги его картину мира.
— Прости меня, — сказал он тихо. — Я думал... я столько лет думал...
— Ты не думал, — перебила Татьяна. — Тебе сказали, и ты поверил. Как Аня когда-то. Вы одно кровное.
Она подхватила мешок с картошкой, легко, будто ничего не весил, и пошла к сараю. У двери обернулась.
— Иди, Лёша. Поздно уже. Мать проснётся, испугается. А я доделаю.
Алексей постоял ещё немного, глядя, как свет фонарика прыгает по тропинке. Потом побрёл обратно к корпусу. В голове было пусто и звонко, как в колодце. Он знал одно: завтра он придёт снова. И послезавтра. И будет смотреть на Татьяну другими глазами. На ту, кого считал своим самым страшным врагом. И которая, оказалось, всю жизнь была просто старой, одинокой женщиной, потерявшей лучшую подругу из-за чужого злого языка.
После того разговора в огороде минуло ещё десять дней. Алексей не уехал. Он звонил в офис, говорил, что берёт отпуск за свой счёт, и остался. Снял комнату в частном доме неподалёку, у пожилой женщины, которая сдавала жильё приезжим. Каждое утро он приходил в хоспис к девяти, помогал нянечкам кормить мать, выводил её гулять, читал вслух. А вечерами, когда мать засыпала, он сидел в ординаторской с Татьяной, пил с ней чай и слушал её рассказы.
Татьяна говорила о прошлом скупо, больше о настоящем. О том, как трудно доставать лекарства, как не хватает рук, как старики боятся одиночества больше смерти. Алексей слушал и удивлялся: эта женщина, которую он считал исчадием ада, оказалась простой, земной, уставшей от жизни, но не озлобившейся. Она не жаловалась, не просила помощи, не пыталась оправдаться. Просто жила и делала своё дело.
Матери становилось хуже. Она почти перестала вставать, слабела на глазах, ела через силу. Доктор, молодой парень с усталыми глазами, говорил Алексею: «Готовьтесь. Счёт идёт на дни, может, на недели». Алексей кивал и уходил в сад, где подолгу сидел на лавочке, глядя в небо.
В тот вечер он задержался дольше обычного. Мать весь день металась, бредила, звала то отца, то его, то вдруг начинала плакать навзрыд, сама не зная почему. К вечеру она выбилась из сил и уснула. Алексей сидел в кресле у окна, смотрел, как за стеклом гаснет серый ноябрьский день. Татьяна зашла бесшумно, поправила одеяло, потрогала лоб матери.
— Температуры нет, — тихо сказала она. — Это хорошо.
Алексей кивнул. Татьяна присела на краешек соседней кровати, свободной уже вторую неделю — прежняя постоялица умерла в начале месяца.
— Ты бы поел, Лёша, — сказала она. — Второй день на бульоне одном сидишь.
— Не хочется.
— Надо. Силы беречь.
Он усмехнулся горько:
— Для чего силы?
Татьяна не ответила. Посидела ещё немного, потом встала, подошла к окну, встала рядом с ним. Вместе они смотрели, как последний свет уходит с неба.
— Она тебя любила, — сказала Татьяна вдруг. — Очень. Ты был для неё всем. После того, как Коли не стало, она только тобой и жила.
— Знаю, — глухо ответил Алексей.
— Нет, не знаешь, — покачала головой Татьяна. — Она, когда вы переехали в город, на трёх работах работала, чтобы ты учился хорошо, чтобы одет был не хуже других. Себе отказывала во всём. Я узнавала. Люди рассказывали.
Алексей молчал. Горло сдавило.
— А потом ты вырос, уехал, — продолжала Татьяна. — Она одна осталась. Письма твои ждала, звонки. Гордилась тобой, всем рассказывала, какой у неё сын в столице, начальник. А сама болеть начала. Сначала потихоньку, а потом... — она вздохнула. — Ты её навещал?
— Редко, — признался Алексей еле слышно. — Работа, дела... Думал, успею ещё.
— Никто не успевает, — тихо сказала Татьяна. — Все думают.
Она отошла от окна, ещё раз взглянула на спящую мать и вышла. Алексей остался один.
Мать спала беспокойно, ворочалась, что-то бормотала во сне. Алексей взял её за руку, сухую, горячую, в тёмных старческих пятнах. Сидел так, не шевелясь, пока за окном не стало совсем темно. Потом задремал в кресле.
Разбудил его голос.
— Коля... Коля, ты здесь?
Алексей открыл глаза. В палате горел ночник, мягкий жёлтый свет. Мать смотрела на него с подушки. Смотрела ясно, осмысленно, без той мути в глазах, что стояла там последние месяцы.
— Мам? — он подался вперёд. — Ты как?
Она долго вглядывалась в его лицо, и вдруг губы её дрогнули в улыбке.
— Лёша... — выдохнула она. — Сынок. Это ты.
У Алексея перехватило дыхание. Она узнала. Впервые за долгое время узнала его по-настоящему.
— Я, мам. Я здесь.
— Где я? — она оглядела палату, не узнавая. — Больница? Я болею?
— Да, мам. Ты в больнице. Но всё хорошо. Я с тобой.
Она сжала его руку. Силы в пальцах почти не было, но Алексей чувствовал это прикосновение всем телом.
— Лёша, я наговорила тебе... — голос её прервался. — Я много чего наговорила. Ты прости. Я старая дура, память дырявая. А ты хороший сын. Ты всегда был хороший.
— Молчи, мам. Тебе нельзя волноваться.
— Надо, — она закашлялась, но справилась. — Надо сказать. Пока могу. Я там... в голове у себя... как в тумане хожу. А сейчас вышла из тумана. Ненадолго, видно.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Ты Таню видел? — спросила вдруг.
Алексей вздрогнул.
— Видел.
— Она здесь? Работает?
— Да, мам. Она главная медсестра.
Мать закрыла глаза. По щеке её покатилась слеза.
— Я перед ней виновата, Лёша. Страшно виновата. Ты не знаешь...
— Знаю, мам, — перебил он тихо. — Мне Татьяна Васильевна рассказала. Всё рассказала.
Мать открыла глаза, удивлённо посмотрела на него.
— Рассказала? И ты... ты не злишься на неё?
— Нет, мам. Не злюсь.
— А на меня?
Алексей наклонился, поцеловал её руку.
— И на тебя нет. Ты прости себя сама. Если можешь.
Мать заплакала беззвучно, слёзы текли по вискам, терялись в седых волосах.
— Глупая была, — шептала она. — Молодая, глупая. Соседка нашептала, а я поверила. Лучшую подругу потеряла из-за сплетни. Танька мне как сестра была. А я её выгнала. И тебе запретила. Ты же маленький был, любил её. Она тебе игрушки дарила, сказки читала. А я запретила. И себя наказала, и тебя, и её.
Она замолчала, обессилев. Алексей сидел рядом, гладил её плечо.
— Позови её, — сказала мать вдруг твёрдо. — Позови Таню. Хочу попросить прощения. Пока могу.
Алексей замер. Вот оно. Момент, которого он ждал и боялся. Он встал, вышел в коридор. Сердце колотилось где-то в горле.
Татьяна была в ординаторской, что-то писала в толстой тетради. Увидев Алексея, подняла голову.
— Что? Плохо ей?
— Нет, — Алексей перевёл дыхание. — Татьяна Васильевна, мама пришла в себя. Совсем. Просит вас прийти.
Татьяна побледнела. Ручка выпала из пальцев.
— Меня? Зачем?
— Сказать хочет что-то. Прощения просить, кажется.
Татьяна смотрела на него растерянно, словно не понимая слов. Потом медленно встала, одёрнула халат, провела рукой по волосам.
— Идём, — сказала она тихо.
Они вошли в палату вдвоём. Мать лежала, повернув голову к двери. Увидев Татьяну, она попыталась приподняться, но сил не хватило.
— Таня... — позвала она. — Подойди.
Татьяна подошла. Остановилась у кровати, глядя на неё сверху вниз. Лицо её было непроницаемо, только губы чуть дрожали.
— Сядь, — попросила мать. — Рядом сядь.
Татьяна опустилась на стул, который Алексей придвинул к кровати. Мать протянула руку, коснулась её руки. Татьяна не отдернула.
— Прости меня, Таня, — сказала мать, и голос её срывался. — Прости, дуру старую. Тридцать лет прошло, а я всё помню. И как ты с Колей меня познакомила, и как Лёшку нянчила, и как я тебя выгнала. Не было у вас ничего, я теперь знаю. Глупая была, ревнивая. Соседка наврала, а я поверила. Ты прости меня. Если сможешь.
Татьяна молчала долго, очень долго. Алексей замер у двери, боясь дышать. Потом Татьяна наклонилась, взяла руку матери в обе свои, поднесла к лицу.
— Анечка, — сказала она, и голос её дрогнул, сломался. — Дурочка ты моя. Давно простила. Ещё тогда простила, как узнала, что Коли не стало. Всё понять можно. Всё простить можно. Только бы ты жива была.
Мать заплакала, уже не сдерживаясь. Татьяна плакала вместе с ней. Они сидели обнявшись, две старые женщины, потерявшие друг друга на тридцать лет из-за чужой злобы.
Алексей стоял у двери и чувствовал, как по щекам у него тоже текут слёзы. Он не вытирал их. Он смотрел на них — на мать и на ту, кого считал врагом, — и понимал, что сейчас происходит что-то очень важное. То, что важнее всех его обид, всех его представлений о жизни. Прощение. Настоящее, выстраданное, пришедшее через годы.
Мать обессилела быстро. Глаза её стали слипаться, дыхание выровнялось. Она засыпала, но руку Татьяны не отпускала.
— Ты не уходи, — прошептала она сквозь сон. — Побудь.
— Не уйду, — тихо ответила Татьяна. — Я здесь. Рядом.
Когда мать уснула, Татьяна ещё долго сидела, глядя на неё. Потом осторожно высвободила руку, встала, подошла к Алексею.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Что позвал.
— Это не я, — ответил он. — Она попросила.
— Всё равно спасибо.
Она вышла в коридор. Алексей за ней. В коридоре было пусто и тихо, только где-то далеко мерцал дежурный свет.
— Ты как? — спросила Татьяна, глядя на него.
— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Внутри всё перевернулось. Я столько лет думал...
— Не думай, — перебила Татьяна. — Просто живи. И её прости. Она не со зла. От любви всё, от страха.
— Я простил.
— Вот и хорошо.
Татьяна положила руку ему на плечо, чуть сжала и пошла по коридору, к себе, в маленькую комнатку при хосписе, где жила уже много лет. Алексей смотрел ей вслед, и впервые за много лет на душе у него было спокойно. Будто камень, который он носил тридцать лет, наконец упал.
Мать умерла через двенадцать дней. Тихо, во сне, как и обещала Татьяна. Алексей пришёл утром, как обычно, с пакетом яблок, которые мать любила, и застал в палате Татьяну. Она сидела на стуле, держала мать за руку и смотрела куда-то в окно. Лицо у неё было спокойное, только глаза красные.
— Не буди, — тихо сказала Татьяна, увидев Алексея в дверях. — Ушла она. Часа два назад.
Алексей поставил пакет на пол. Подошёл, посмотрел на мать. Лицо у неё было разгладившееся, молодое почти, без морщин, без боли. Он постоял, потом наклонился, поцеловал в лоб. Лоб был ещё тёплый.
— Не мучилась? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — ответила Татьяна. — Во сне. Я рядом сидела, даже не вздохнула. Просто перестала дышать — и всё.
Алексей кивнул. Выпрямился. Посмотрел на Татьяну.
— Спасибо вам.
— За что?
— За всё. За то, что были с ней. За то, что простили.
Татьяна покачала головой.
— Не за что, Лёша. Это она меня простила. Я только пришла, когда позвали.
Похороны были на третий день. Хоронили мать на городском кладбище, рядом с отцом. Алексей специально договорился, чтобы место дали. Раньше мать лежала в другом конце кладбища, а отца схоронили здесь, на старом участке. Теперь их соединили.
Народу пришло немного. Татьяна, две медсестры из хосписа, пожилая соседка матери, которая ещё помнила их по старой квартире, да несколько старушек, прихожанок церкви, где мать иногда бывала. Алексей стоял у гроба, смотрел, как опускают в землю, и думал о том, что за всю жизнь так и не узнал толком свою мать. Не расспросил, не выслушал, не понял. Всё дела, всё беготня, всё потом. А потом не наступило.
Татьяна стояла рядом, молчала. Когда гроб опустили, она бросила горсть земли, перекрестилась и отошла в сторону. Ждала, пока закончат.
Поминки устроили прямо в хосписе, в маленькой столовой для персонала. Татьяна настояла. Сама накрыла стол, сама сварила кутью, напекла пирожков. Алексей сидел среди чужих, по сути, людей и чувствовал себя своим. Они поминали мать добрыми словами, вспоминали, какой она была весёлой в молодости, как хорошо пела, как любила цветы.
— Она в саду всё сидела, когда могла, — рассказывала молоденькая медсестра, та самая, что в первый день встречала их в холле. — Смотрит на кусты и улыбается. Говорит: «У нас с Танюшкой в молодости такой же сад был». Всё Танюшку вспоминала.
Татьяна опустила глаза, промолчала.
После поминок Алексей задержался. Помог Татьяне убрать посуду, вымыть тарелки. Работали молча, и в этом молчании было что-то важное, настоящее.
— Ты куда теперь? — спросила Татьяна, вытирая руки полотенцем.
— В столицу, — ответил Алексей. — Работа ждёт.
— Правильно, — кивнула она. — Жизнь продолжается.
Он посмотрел на неё. Стоит у окна, седая, усталая, в простом тёмном платье, без халата. И такая она сейчас была родная, что у Алексея защемило сердце.
— Татьяна Васильевна, — сказал он. — Я приеду ещё. Можно?
Она улыбнулась, впервые за много дней.
— Места много, Лёша. Приезжай. Всегда рада буду.
---
Эпилог
Восемь месяцев спустя
Алексей приехал в начале мая. Сошёл с поезда, взял такси и сразу в хоспис. В руках вёз две коробки — с саженцами роз, которые купил в столичном питомнике. Дорогих, махровых, тёмно-бордовых. Мать такие любила.
Город встретил его зеленью и теплом. Всё цвело, пахло, пело. Алексей шёл от ворот к знакомому крыльцу и не узнавал места. Сад, который осенью казался мокрым и унылым, теперь буйствовал молодой листвой, яблони стояли в белом цвету, сирень набирала бутоны.
В холле его узнали сразу.
— Алексей Николаевич! — обрадовалась девушка на регистратуре, новая, незнакомая. — А Татьяна Васильевна в саду, на огороде. Вы проходите, она ждала вас.
Ждала. Это слово отозвалось внутри теплом.
Он обошёл корпус и пошёл по тропинке к огороду. Татьяна стояла на коленях на той самой телогрейке, копала грядку. Рядом, в траве, сидел рыжий кот, тот самый, что грелся на батарее в первый приезд. Услышав шаги, Татьяна обернулась.
— Лёша! — лицо её осветилось улыбкой. — А я думала, ты в субботу обещался.
— Дела пораньше закончил, — он подошёл, поставил коробки на землю. — Дай, думаю, сюрприз сделаю.
Татьяна поднялась, отряхнула руки от земли, обняла его. Крепко, по-матерински. Алексей обнял в ответ и почувствовал, как к горлу подступает ком. Отпустило только через минуту.
— Что привёз? — спросила Татьяна, кивая на коробки.
— Розы. Мама любила. Тёмные, бордовые. Помните?
— Помню, — тихо сказала Татьяна. — У неё в палисаднике такие росли, когда она в деревне жила. Она их всё поливала и разговаривала с ними.
— Вот, — Алексей открыл коробку. — Посадить хочу. У неё в саду. Можно?
— Можно, Лёша. Конечно, можно. Земля здесь хорошая, примутся.
Они вместе пошли в сад, выбрали место — у старой яблони, где мать любила сидеть на лавочке. Татьяна принесла лопату, лейку с водой. Алексей копал, а она придерживала саженцы, расправляла корни.
— Как вы тут? — спросил он, приминая землю вокруг куста.
— Да потихоньку, — ответила Татьяна. — Весна, работы много. Новые постояльцы, старые болеют. Крутимся.
— Не тяжело одной?
— Привыкла, — она улыбнулась. — Я теперь не одна. Ты вот приехал. И девчонки молодые помогают. Жизнь идёт.
Когда посадили все кусты, Алексей отошёл, посмотрел. Рядочек розовых кустов у яблони смотрелся удивительно гармонично, будто всегда здесь росли.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Маме бы понравилось.
Они посидели на лавочке, помолчали. Потом Алексей спросил:
— А в той палате, где мама лежала, теперь кто?
— Дед один, — ответила Татьяна. — Василий Петрович. Восемьдесят два года. Из деревни привезли, родных нет, совсем один. Плохой совсем, не встаёт.
— Можно посмотреть?
— Пойдём.
Они вошли в корпус, поднялись на второй этаж. В коридоре пахло теми же лекарствами и почему-то пирогами. Татьяна толкнула дверь знакомой палаты.
— Василий Петрович, — позвала она громко. — Я не одна. К вам гость.
На кровати, где лежала мать, теперь лежал сухонький старичок с белой щетиной на впалых щеках. Он повернул голову, посмотрел на Алексея мутными, выцветшими глазами.
— Здравствуйте, — сказал Алексей.
Дед кивнул, но ничего не ответил. Рядом с кроватью на тумбочке стояла тарелка с недоеденной кашей и чашка.
— Не ест почти, — тихо сказала Татьяна. — Кормить надо с ложки, уговаривать.
Алексей посмотрел на тарелку, на деда, на окно, за которым зеленел сад. И вдруг, сам не ожидая от себя, шагнул к кровати, сел на стул.
— Давайте я попробую, — сказал он.
Татьяна удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Только кивнула.
Алексей взял ложку, зачерпнул каши, поднёс ко рту старика.
— Давайте, Василий Петрович. Открывайте рот. Каша вкусная, манная.
Дед посмотрел на него, поморгал, но рот открыл. Прожевал медленно, с трудом.
— Молодец, — сказал Алексей. — Ещё?
Старик кивнул. Алексей кормил его долго, пока тарелка не опустела. Потом вытер ему губы салфеткой, поправил подушку. Дед закрыл глаза и вскоре задышал ровно, заснул.
Татьяна стояла в дверях и смотрела. В глазах у неё блестело.
— Лёша, — сказала она тихо. — Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что понял. За то, что приехал.
Алексей встал, подошёл к ней.
— Это вам спасибо, Татьяна Васильевна. За всё. Если бы не вы...
— Если бы не я, — перебила она, — всё равно бы случилось. Правда всегда наружу выходит. Рано или поздно.
Они вышли из палаты, прикрыли дверь. Алексей посмотрел на часы. До поезда оставалось три часа.
— Я ещё посижу в саду, — сказал он. — Можно?
— Сиди, Лёша. Сад общий.
Он спустился вниз, вышел на крыльцо. Прошёл по дорожке к яблоне, сел на лавочку. Смотрел на свежепосаженные розы, на цветущие кусты сирени, на небо, высокое, майское, синее.
Где-то внутри, глубоко, ныла потеря. Но рядом с этой болью жило что-то ещё. Тихое, тёплое, успокаивающее. Чувство, что всё случилось так, как должно было случиться. Что он привёз мать не умирать в казённый дом. Он привёз её домой. К той, кто ждал её тридцать лет. К той, кого считал врагом. И враг оказался ближе и роднее всех.
В саду пели птицы. Ветер шевелил молодые листья. Где-то за открытым окном радио играло старую песню, ту самую, что мать напевала, когда он был маленький. Алексей закрыл глаза и улыбнулся.