«Прошедший бой казался сном — тяжёлым, страшным, мучительным. Подробности не помнились. Бежали, падали, поднимались, снова падали и опять поднимались, крича что-то на ходу, и — если откровенно — совсем не надеялись достигнуть той небольшой деревеньки, на которую наступали, потому что как ни бежали, оставалась она очень далёкой, и не верилось, что при таком вот смертном огне смогут приблизиться к ней для последнего рывка…»
Об авторе
Весной 1942 года Вячеслав Кондратьев служил в 132-ой стрелковой бригаде, лично участвовал в сражении за деревню Овсянниково. Тогда командир подразделения погиб, и бойцов в атаку повёл сержант Кондратьев, впоследствии заслуживший медаль «За отвагу».
Вехи его биографии (и военный подвиг, и отношение к власти, и послевоенная деятельность, и итог жизни) создают ощущение парадокса.
Повесть «Искупить кровью» даёт подсказки, почему человек, поднимавший в атаку солдат с криком «Уничтожим фашистскую гадину, вперед на врага!» ратовал за уничтожение государства, за которое воевал. Почему солдат, выживший, уцелевший каким-то невообразимым чудом в чудовищно кровавых жестоких боях, совершил самоубийство в возрасте 72 лет.
О повести
Была написана в 1991 году. По ней легко считывается… обида автора. Горькое, щемящее и очень пассионарное чувство обиды на Советскую власть. Кондратьев горячо приветствовал распад Союза, но в 1993 году застрелился из ружья, когда всё же увидел, чем стала его Родина вне Советов.
Повесть простая и честная. При этом наблюдается выраженная «типажность»: среди героев — раскулаченный хозяин, прошедший Первую мировую, работник колхоза, вынужденно принявший условия новой жизни на родной земле, интеллигент и наследник дворянского рода, кто-то из блатных, политрук, особист, опытный боец, успевший послужить Родине на монгольской границе в 1939 году, комбат, руководствующийся принципом «потери неизбежны, что такое сто человек, когда гибнут десятками тысяч».
— Тогда с комвзвода второй роты передай этому Пригожину: ежели деревню сдаст — расстреляю перед строем.
— Как это?... Пушек мы ему не дали, подкрепления тоже, а у него от роты дай бог человек семьдесят, и ни одного среднего командира, — убито пробормотал помкомбат.
— Рассуждаешь? Повтори приказание. А ежели ты этого Пригожина сильно жалеешь, иди сам со взводом, разрешаю. Пороху понюхаешь, может, умнее станешь. Понял?
Тактика командиров, стремящихся сберечь технику (потому как за неё спрос больше, чем за людские потери), полагающихся на русское «авось» и спешащих докладывать начальству об успехах, закрепить которые невозможно, ввергает в недоумение и отчаяние не только самих солдат, но и… немцев, которые к 1942 году успели продемонстрировать безупречные навыки ведения грамотных боёв.
«Немцы, были, конечно, не дураки… Они уже давно расположились наверху по обеим сторонам оврага и ждали русских, недоумевая, почему они не идут. Они замёрзли и тихо переругивались, проклиная «иванов», которые по всем правилам должны прислать подкрепление своим, но почему-то не шлют, а бой в деревне уже кончился, русские в их окопах, ещё один удар, и они будут выбиты, и тогда им тоже придётся отходить к оврагу. Обер-лейтенант, посылая их сюда, поставил две задачи: отбить подкрепление, если оно пойдёт, и не выпустить ни одного русского при отходе. Уж больно был он зол на них за то, что каким-то чудом выбили его роту из тёплых изб Овсянникова, которое они так надёжно обороняли в течение двух месяцев и в котором полагали продержаться до весны, до нового наступления войск на Москву».
И да, полярное противопоставление «народ — власть» заметно и даже практически выдвигается на первый план.
«Видя, как резво собирают политрук с бойцом листовочки, чуть ли не бегом, Мачихин — а кто же иной — ухмыльнулся презрительно и заявил во всеуслышание:
— Не верит нам начальство, не доверяет, будто прочтём этот листок и побежим сразу в плен. Разве это дело, так народу не доверять?
— А когда Советская власть народу доверяла? Да никогда. И в гражданскую комиссары всё выпытывали, какого кто происхождения. Офицеров царских сколько перестреляли, а они ведь добровольно в Красную Армию пошли, за народ вроде были, — откликнулся папаша, и тоже не тихо.
— Легче на поворотах, папаша. На стукача нарвёшься — погоришь, — предупредил Костик. — Вон сержант на подходе.
— А я уж горел, горел, а как война, призвали меня Советскую власть защищать, которая меня не успела заничтожить до конца. Не боюсь я теперича никого — ни стукачей, ни власть, ни НКВД, надо мною сейчас другая власть, Божья».
У каждого своя правда и своя война, но страшнее смерти может быть только смерть с позором. Разных героев объединяет интуитивное, будто бы врождённое понимание этого. И только, пожалуй, сотрудник Особого Отдела, не задумываясь о совести, прикрывается под обстрелом рядовым и собственным связным. Понятно, что только этому герою автору не даёт ни единого шанса на симпатию, хотя мне вот встречались высказывания апологетов Советской власти о том, что особисты внесли весомый вклад в общую победу, успешно выявляя и наказывая диверсантов и потенциальных предателей ещё до того, как мысль об измене формировалась в их сознании).
При этом уголовнику-рецидивисту, оказавшемуся на фронте и дезертировавшему, Кондратьев даёт больше шансов на расположение со стороны читателя, чем политруку, который остаётся в рядах армии до конца, говорит об уважении, но проявляет трусливое малодушие перед вышестоящим командованием. Кажется, что Кондратьев к любому человеку, кого Советы наделили хоть какой-то властью, испытывает отвращение и презрение.
«Политрук выяснил, что хотел, и теперь определили своё отношение к ротному: мужик честный, верить можно, ну, а происхождение — чёрт с ним. Удовлетворен он был и тем, что свой партийный долг выполнил, да и просьбу особиста тоже пощупать ротного, определить каков он человек, инженер этот. Надо сказать, что в разговоре пришлось ему покривить душой, когда сказал, что не понимал и не понимает того, что творилось в 37-м и 38-м. Нет, сомнений у него тогда никаких не было, верил он и Сталину, и партии, и всё, что делалось в те годы, принимал безоговорочно, а как же иначе, когда партия сделала из него человека и дала ему всё. Кем бы он был без неё, без революции? Батрачил бы на какого-нибудь кулака, а сейчас он человек государственный, партийный, и дана ему власть людьми командовать. И поучать, и за идейно-моральный облик их отвечать».
К слову, перед решающей атакой в голове у главного, безусловно положительного, героя появляется только одна мысль, и вовсе не про семью и дом:
«Он, быть может, единственный из всей роты понимал, что, защищая Россию, он защищает и сталинский строй, сломавший судьбы миллионов русских людей».
«Искупить кровью» называют самой неудачной и слабой в литературном отношении повестью В. Кондратьева. При этом лично мне она показалась очень личной, субъективной и человечной, что ли. Это свидетельство человека, непосредственного участвовавшего в событии, которое справедливо называют адом в аду. Ржевская битва для него не завершилась в 1943-м, он воевал на своей войне до последнего земного дня. Когда обрёл профессию и состоялся как художник, когда проводил время в поиске однополчан, воскрешал их судьбы и истории в устных рассказах. Когда беседовал с семьями погибших солдат, которых знал лично. Когда корпел над созданием собственного военного архива, выстраивая свидетельства жизни и основу бессмертия «героев былых времён, от которых не осталось порой имён». Из всех людей, с кем он воевал, никого не удалось найти, будто бы в том Овсянниково, которого сейчас и на карте самого нет, сгинули все, включая сержанта Кондратьева. Потому что младшему лейтенанту Кондратьеву всю оставшуюся жизнь казалось, что избежать гибели в той деревне он просто не мог никак.
О фильме
По повести был снят фильм «Ржев» (2019), режиссёр Игорь Копылов. Создатель посвятил свою работу не только погибшим подо Ржевом, но и добровольцам на защите мира и справедливости во все времена.
Сюжет с первоисточником в некоторых местах очень сильно расходится, некоторые линии и герои просто исчезли. Но самое главное — изменился фактический смысл. Копылов снял патриотическую ленту так, как это было возможно сделать за 40 дней при малом бюджете без государственной поддержки. Только с повестью, пронизанной чувством горечи и обиды за отношение к солдату как к расходному материалу в масштабах великой войны, фильм коррелируется слабо.
О, мягко говоря, странной критике от крупных изданий
Пожалуй, самым, на мой взгляд, нелепым комментом оказалась критика «АиФ»:
«Правда жизни заключается в том, что главную тяжесть войны вынесли поколения, воспитанные советской властью, комсомольцы и коммунисты, а вовсе не «блатные» и не бывшие белогвардейцы».
Ахах, ну такое) Воевали, преданно и самоотверженно за Родину, на передовой люди и не партийные, те, кто по разным причинам, в том числе и по убеждениям, быть в составе партии не хотели, воспитывались часто в интеллигентских традициях, унаследованных из того самого белогвардейского прошлого. Справедливо ли, разумно ли перекладывать «тяжесть» войны и ратных подвигов исключительно на выхолощенных советской властью? Ни в повести, ни в фильме нет такого однобокого взгляда. При всей нелюбви Кондратьева к советской власти и при всём желании Копылова растушевать неприглядные пятна, оба произведения внятно и предельно ясно транслируют мысль о подвиге, который принадлежит именно народу, миллионам и каждому в отдельности, кто остался там и кто чудом уцелел, сражаясь во имя будущего и любви к своей стране.
Повторюсь, мне понравилась и повесть, и кино, хоть и получились они такими не схожими. Это разговор об одном и том же разными голосами в разных интонациях. И нужно слушать и слышать оба. Понимать, от кого исходят эти высказывания, и почему их суть такова. Чтобы не идеализировать, но и не проклинать. Чтобы отличать истинную доблесть от пустозвонного пафоса, веру — от приспособленчества, храбрость — от тщеславия.