Они всю неделю приходили поздно. Я знал: они там. С Лисёнком.
А в пятницу тринадцатого Они вернулись совсем поздно.
Кожаная открыла дверь. Как обычно. Дверь никогда не открывается сама. За ней, Дверью, кто-то да стоит.
Я видел... Кожаная плакала.
Нет, не так, как в прошлый раз, когда она пришла от родителей. Тогда она и плакала, и тянула «мяяу» — от боли, от обиды. И я был зол.
Сейчас тихо.
Но, не так, как когда Второй закрыл дверь в стратегическую, а она обижалась полдня и делала вид, что я главный мужчина в доме. Тогда слёзы были громкие, с соплями и требованием внимания.
Сейчас тихо.
Я подхожу ближе. Трусь о ногу.
— Кожаная? Ты чего?
Она гладит меня, но не смотрит.
— Папа уезжает, Кокс. Завтра.
Я чувствую: впервые Кожаная возвращается без боли. Что-то в ней поменялось. Как часы, стрелки которых молчали из-за окостенелости и страха, а теперь получили возможность ходить.
Я сажусь рядом. Смотрю на Фусю. Фуся смотрит с высоты шкафа, молчит, но я знаю — она всё понимает.
— Кожаная, — говорю я. — Послушай.
Она не слушает. Смотрит в стену. Слёзы идут куда-то сами по себе.
Я запрыгиваю к ней на колени. Тыкаюсь носом в подбородок, как она любит.
— Кожаная. Слышишь меня?
Она чуть повела взглядом. Как я ухом, когда мягкий корм не тот. Почти получилось.
— Ты грустишь, что папа уезжает. Я понимаю. Это грустно — когда кто-то уезжает далеко. Но ты послушай меня, ладно?
Я серьёзно сейчас.
Она смотрит.
Уже лучше.
Она впервые не доказывает.
Раньше она всё время доказывала папе. Что она молодец. Что справляется. Что у неё всё хорошо. Что не зря, не зря, не зря. А он и не требовал. Это она сама. Всю жизнь. Доказывала.
А теперь — просто любит.
И поэтому так больно, когда он уезжает.
— И поэтому она боится, — муркнула Фуся.
— Чего?
— Что он уедет — и некому будет доказывать. А она привыкла. Теперь придётся просто быть.
Я кивнул. Люди сложные.
Она просит. Сохраните.
— В мире много котиков, Кожаная. Очень много. Пушистых и Солнечных, Ветреных и Лунных. У нас у всех одна задача — оберегать. Это у нас в природе заложено, знаешь? Ещё с древних времён, когда мы с вами только начинали жить вместе.
Она шмыгает носом. Я продолжаю, хоть она и не слышит. Кожаные такие глупые:
— Я сегодня ночью поговорю с кошачьей сетью. У нас там свои каналы связи, вы всё равно не поймёте. Я попрошу. Мне как собрату не откажут. Все котики, которые будут встречаться твоему папе в дороге, где бы он ни был, — все будут рядом. Будут мурлыкать и оберегать. Это наша работа. Мы за этим здесь.
Она смеётся. Потому что, наверное, слышит меня. Чуть-чуть, но смеётся. Обнимает меня, утыкается носом в шерсть.
— Спасибо, — шепчет.
— Не за что, — говорю я. — Ты же моя.
Фуся со шкафа одобрительно щурится. Я знаю этот взгляд. Правильно, мол, Кокс. Растёшь.
Вечером Кожаная пишет папе сообщение. Я лежу рядом, слежу за процессом.
Она улыбается. Отправляет.
Ночью я смотрю в окно. Где-то там, в темноте, едет папа. А вокруг него — Котики. Пушистые, Солнечные, Ветреные, Лунные. Сидят на обочинах, на крышах, на остановках, полустанках. Провожают глазами. Мурлычут тихонько.
Оберегают.
— Слышь, братва, — шепчу я в темноту. — Это Мой папа. Присмотрите там.
В темноте кто-то мурлыкнул в ответ. То ли ветер, то правда свои.
Неважно.
Лапку на пульсе держу. Пульс ровный. Папа под охраной.
P.S. Утром Кожаная сказала, что папа написал: «Всю дорогу почему-то коты попадались. Штук пять. Хорошая примета».
P.P.S. Я ничего не говорил. Только муркнул в усы.
P.P.P.S. Папа доехал. Значит, если котики рядом — это кому-нибудь нужно. И если кто-то просто есть — это тоже кому-нибудь нужно. Даже если некому доказывать.
