Окна на кухне запотели от пара. Катя стояла у плиты, помешивая деревянной лопаткой тушеные овощи, и краем глаза следила за мужем. Дима сидел за столом, вертел в пальцах солонку и смотрел в одну точку на клеенке. Он что-то хотел сказать, это было видно за версту. У него даже уши покраснели, как всегда, когда он собирался с духом для неприятного разговора.
— Ты сегодня какая-то тихая, — не оборачиваясь, сказала Катя. — Случилось что?
Дима дернул плечом, будто хотел сбросить невидимый груз.
— Да всё нормально. Работа просто.
— Работа? — Катя обернулась, вытерла руки о фартук. — Ты всегда после работы спать хочешь, а тут сидишь, как на иголках. Говори уже.
Она сняла сковороду с конфорки, выключила газ и села напротив. Дима поднял на нее глаза. Взгляд у него был виноватый, как у провинившегося щенка, которого уже тыкали носом в лужу, но он все равно не понял, за что ругают.
— Кать, я тут подумал... Мы с тобой совсем не умеем копить. Ну вот премия у тебя была в прошлом месяце? Была. А где она?
Катя нахмурилась. Премия была десять тысяч, из них пять она отложила в конверт, который лежал на антресоли, ближе к стене, за банками с крупами. Там уже набиралось немного — на лечение мамы, на операцию по замене хрусталика. Окулист сказал, тянуть нельзя, но и сразу не получится, надо хотя бы тридцать собрать. Катя молчала об этом. Дима знал, что она откладывает, но не знал, сколько и зачем. Думал, на сапоги или шубу. Пусть думает.
— А ты предлагаешь? — спросила Катя осторожно.
Дима вздохнул, провел ладонью по затылку, по коротко стриженным волосам.
— Мама говорит, что нам нужно серьезно заняться бюджетом. Она присмотрела участок за городом, недорого, но надо копить целенаправленно. А у нас с тобой... ну что за накопления? То одно, то другое. Она предлагает...
— Она предлагает? — перебила Катя. Голос ее стал тише, но в тишине кухни прозвучало это как щелчок. — Дима, я тебя умоляю, не говори мне, что твоя мама опять лезет в наши финансы.
— Она не лезет, — Дима заговорил быстрее, зачастил. — Она помочь хочет. У нее опыт, она всю жизнь одна тянула, квартиру получила, вон как обустроила всё. А мы... Кать, ну посмотри, у нас вечно дыра в кармане.
— У нас не дыра. У нас нормальный бюджет. Я всё считаю.
— Ты считаешь, я знаю. Но мама говорит, что нам нужен жесткий план. Чтобы все доходы — в один котел, и чтобы она распределяла. Ну, пока мы не научимся сами. На время.
Катя медленно сняла фартук, повесила его на спинку стула. Встала, подошла к окну, потерла пальцем запотевшее стекло. На улице было темно, фонари светили мутно, сквозь мартовскую сырость.
— То есть, — сказала она, не оборачиваясь, — моя зарплата, которую я получаю на своей работе, где я сижу с девяти до шести, а иногда и дольше, потому что у нас аврал, где я выслушиваю начальника, который вечно недоволен, — эта зарплата теперь будет поступать в распоряжение твоей матери?
— Ну почему сразу в распоряжение? Она просто будет следить, чтобы мы не тратили лишнего.
— А кто решит, что лишнее, а что нужное? Она?
Дима замялся.
— Ну... наверное, посоветуемся.
Катя резко обернулась.
— Посоветуемся? Дима, ты сам-то слышишь, что говоришь? Мы с тобой женаты пять лет. У нас своя семья. Почему твоя мама решает, где нам жить, на что копить, и теперь еще моей зарплатой будет командовать?
— Она не командует, она помогает! — Дима повысил голос, но тут же сбавил тон, будто испугался собственной смелости. — Ты просто не хочешь понять. Она старше, умнее, у нее опыт. Мы молодые, глупые, нам советы нужны.
— Мне советы не нужны, — отрезала Катя. — Я в бухгалтерии работаю, если ты забыл. Я чужие деньги считаю каждый день. И свои посчитать умею.
Дима встал, подошел к ней, хотел взять за руку, но Катя отдернула ладонь.
— Кать, ну пожалуйста. Давай попробуем. Месяц, два. Если не понравится — откажемся. Я маме обещал, что поговорю с тобой. Она так старается, для нас старается. Участок этот, дом в будущем... Это же для нас, для нашей семьи.
— Для нашей семьи? — Катя посмотрела ему в глаза. Взгляд у нее был тяжелый, усталый. — А наша семья — это кто? Я и ты. Или я, ты и твоя мама?
— Ну зачем ты так? Она одна, ей одиноко. Она хочет быть нужной.
— Быть нужной — это приехать в гости, испечь пирожки, понянчить внуков, когда они появятся. А не влезать в чужой кошелек.
— Внуков, — горько усмехнулся Дима. — А когда они появятся? Ты всё работаешь, работаешь. Мама говорит, что нам надо сначала на ноги встать, а потом уже о детях думать. А мы не встанем, если так деньги разбрасывать.
Катя молчала. В груди у нее разрастался тяжелый, горячий ком. Про внуков она сказала просто так, к слову. Но сейчас подумала: а ведь правда, уже пять лет, а детей нет. И дело не в деньгах, и не в работе. Просто... просто она не чувствовала себя готовой. Не чувствовала той опоры, той уверенности в завтрашнем дне, когда рядом мужчина, на которого можно положиться. А с таким мужем, который каждое слово с мамой согласовывает, — разве почувствуешь?
— Дима, — сказала она устало. — Я не отдам свою зарплату твоей маме. Даже не проси.
Он вздохнул, отошел к столу, сел. Плечи его опустились.
— Я так и знал. Ты никогда не идешь навстречу. Ты не любишь мою маму.
— Я твою маму... — Катя осеклась, сжала губы. — Я к твоей маме нормально отношусь. Но она не должна управлять моей жизнью.
— Она не управляет, она заботится.
— Это называется по-другому.
Они замолчали. В тишине было слышно, как гудит холодильник, как капает вода из крана — кран давно надо было починить, но Дима всё откладывал. Катя отвернулась к окну. За стеклом, в темноте, мелькнул свет фар — машина во дворе разворачивалась. И тут в замке входной двери заскрежетал ключ.
Катя вздрогнула. Дима поднял голову.
Щелкнул замок, дверь открылась, и в прихожей зашуршал пакет. Знакомый голос, бодрый и звонкий, прозвучал из коридора:
— Димочка, ты дома? А я пирожков принесла, с капустой, как ты любишь. И Кате тоже. Вы ужинаете?
Нина Павловна вошла на кухню, сияя улыбкой. На ней было выходное пальто, поверх него намотан пуховый платок, в руках — большой пакет, из которого торчал край газеты, замотанной вокруг чего-то теплого.
— Ой, а вы уже тут, — сказала она, увидев Катю. Улыбка ее ничуть не померкла, но глаза быстро пробежали по лицу невестки, по напряженной спине сына, по сковороде на плите. — А я думала, ты еще у подруги своей, Катюш. Дима говорил, ты сегодня задержишься.
— Я передумала, — коротко ответила Катя.
Нина Павловна поставила пакет на стол, начала разматывать платок, стягивать пальто. Дима вскочил, помог матери снять верхнюю одежду.
— Мам, ты зачем в такую погоду пошла? Сырость, ветер. Позвонила бы, я б заехал.
— Да что мне сделается? Я крепкая, — отмахнулась Нина Павловна. — Я ж для вас стараюсь. Вы тут целый день на работе, наверное, и поесть нормально некогда. А пирожки свежие, только из духовки.
Она развернула газету. Пирожки и правда пахли аппетитно, румяные, с хрустящей корочкой. Катя сглотнула. Она не ела с обеда, только кофе пила, но кусок в горло не лез.
— Садитесь, садитесь, — засуетилась Нина Павловна. — Дима, чайник поставь. Катя, ты чего стоишь как неродная? Присаживайся.
— Я не хочу, спасибо, — сказала Катя.
— Как не хочешь? На тебе лица нет. Бледная вся. Ты ешь, ешь. Женщина должна хорошо питаться, особенно если детей планирует.
Катя дернулась, будто от пощечины. Дима замер у плиты со спичками в руках.
— Мам, — начал он.
— Что «мам»? Я правду говорю. Вон, худая какая, кожа да кости. Какое уж тут зачатие. Надо силы беречь.
Катя глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Сцепила пальцы в замок за спиной, чтобы не дрожали.
— Нина Павловна, я себя прекрасно чувствую. И в своем питании разберусь сама.
Нина Павловна всплеснула руками:
— Обиделась? Господи, Катя, ну я ж с добром. Я ж как лучше хочу. Мы с Димой только что говорили, как вам бюджет наладить, чтобы на всё хватало, и на здоровье в том числе. А ты сразу в штыки.
— Мы говорили, — тихо подтвердил Дима, не глядя на жену.
Катя перевела взгляд на мужа. Тот стоял у плиты, сжимая коробок спичек, и смотрел в пол. Мать пришла, и он сразу сдулся, превратился в маленького мальчика, который боится, что его отругают.
— Да, — сказала Катя, и голос ее прозвучал ровно, почти спокойно. — Мы говорили. И я сказала Диме, что не согласна.
Нина Павловна помолчала, потом вздохнула, покачала головой. Поджала губы, от чего они собрались в тонкие ниточки.
— Эх, Катя, Катя. Молодая ты еще, горячая. Не понимаешь, что тебе добра желают. Димка мой — он мягкий, он тебе потакает. А я вижу, куда дело идет. В долги залезете, по уши увязнете, а потом поздно будет.
— Мы не залезем, — отрезала Катя. — У нас нет долгов.
— Пока нет, — многозначительно подняла палец Нина Павловна. — А будут. Вот увидишь. Деньги — они счет любят. А вы оба — как дети малые. То одно купите, то другое. То в кафе сходите. А надо копить, на землю копить, на дом. Я ж для вас стараюсь, для вашего будущего.
— Для нашего будущего, — повторила Катя. — А в этом будущем мы с Димой будем жить в доме, который выбрали вы, на деньги, которые вы нам выделите из нашего же заработка, и радоваться, какие мы послушные дети?
Нина Павловна покраснела пятнами.
— Ты что ж это, невестка, меня в тираны записываешь? Я тебе зла не желаю. Я тебя, можно сказать, как дочь приняла. А ты...
— Мам, не надо, — вмешался Дима. — Катя не то имела в виду. Она просто устала. Правда, Кать?
Он посмотрел на жену с мольбой. Глаза у него были несчастные, затравленные. Катя смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не любовь, нет. Любовь, наверное, уже давно истончилась, стерлась от таких вот вечеров. А что-то другое. Надежда, что он когда-нибудь изменится, встанет, наконец, на ее сторону, скажет: «Мама, мы сами разберемся». Но он не говорил. И никогда не скажет.
— Я не устала, — сказала Катя. — Я всё понимаю прекрасно. Дима, ты сказал, что моей зарплатой будет распоряжаться твоя мама?
Дима замялся, переступил с ноги на ногу.
— Ну, я не то чтобы сказал... Я предложил...
— Отлично, — перебила Катя. — Тогда слушай.
Она вышла из кухни в прихожую, где на тумбочке лежала ее сумка. Расстегнула молнию, достала телефон. Пальцы дрожали, но она справилась, зашла в приложение банка. Дима и Нина Павловна вышли за ней, стояли в проеме, глядя, как она что-то нажимает на экране.
— Кать, ты чего? — спросил Дима с тревогой.
— Я закрыла счета, — сказала Катя, не поднимая глаз. — Все, до копейки. Сняла деньги.
Она сунула телефон в карман джинсов, подошла к вешалке, сдернула куртку.
— Катя, ты с ума сошла? — Нина Павловна шагнула вперед, но Катя даже не взглянула на нее. — Куда ты собралась? Ночь на дворе!
— Я ухожу, — сказала Катя, застегивая молнию на куртке. — Живите теперь как хотите. Вы хотели распоряжаться моими деньгами? Распоряжайтесь. Только денег больше нет. Я их забираю.
Дима побледнел, шагнул к ней:
— Катя, погоди, давай поговорим. Ты не так поняла. Мама не то имела в виду...
— Мама всегда имеет именно то, что имеет в виду, — Катя наконец подняла на него глаза. В них стояли слезы, но голос был твердый. — А ты, Дима, просто мамин хвостик. Пять лет я ждала, что ты станешь мужем. А ты так и остался сыночком.
Она рванула дверь, шагнула на лестничную клетку.
— Катя! — крикнул Дима.
Но дверь уже захлопнулась. Щелкнул замок. В подъезде зажегся свет от датчика движения. Катя сбежала вниз, не дожидаясь лифта. Тяжело дыша, вылетела на улицу. Моросил мелкий холодный дождь, ветер бросал в лицо водяную пыль. Она пошла быстро, почти побежала к остановке, не разбирая дороги, не видя луж.
Только через два квартала, когда сердце перестало колотиться где-то в горле, она остановилась, прислонилась к мокрому столбу и заплакала. В кармане завибрировал телефон. Дима. Потом еще раз. И еще. Она не брала трубку. Написала сообщение подруге Ире: «Можно к тебе? Я от мужа ушла».
Ира ответила сразу: «Приезжай, конечно. Дверь не заперта».
Катя убрала телефон. В кошельке лежала карточка, на которой больше не было денег — она перевела всё наличными и положила в потайной карман куртки. Тридцать тысяч. Ровно столько, сколько не хватало на мамину операцию. Теперь хватит.
Она посмотрела на темные окна многоэтажек вокруг, на мокрый асфальт, в котором отражались фонари, и подумала: а ведь она даже не спросила у Димы, почему он так боится маму. Почему он готов отдать ей всё — свою жизнь, свою жену, свои деньги. Что такого есть у Нины Павловны, чем она держит сына крепче любого аркана?
Ответа она не знала. Но чувствовала, что эта история только начинается.
Прошла неделя. Катя перестала считать дни, но они всё равно считались сами — тяжелыми утрами на раскладушке у Иры, бесконечными разговорами на кухне под чай, который давно остыл, и тупой болью где-то под ложечкой, которая не проходила даже после еды.
Ира уходила на работу рано, Катя оставалась одна в однокомнатной квартире, смотрела в потолок и пыталась понять, что делать дальше. Телефон молчал. Вернее, он звонил — первые два дня Дима названивал каждые полчаса, потом сбавил обороты, потом начал писать длинные сообщения, полные раскаяния и обещаний всё исправить. Катя читала, но не отвечала. Ей казалось, что если она ответит, то снова провалится в эту вязкую трясину, из которой только что выбралась.
На пятый день Дима прислал короткое: «Мамка переехала. Помогает по дому. Чувствую себя гостем. Скучаю. Прости».
Катя прочитала, хмыкнула и убрала телефон в карман. Помогает. Знала она эту помощь.
Тем временем в их с Димой квартире жизнь текла по новому распорядку.
Нина Павловна въехала основательно. Сначала она сказала, что побудет денек-другой, пока Дима не придет в себя. Потом привезла вторую сумку с вещами. Потом заняла шкаф в прихожей, освободив полку от Катиных шапок и сложив их в пакет, который отправился на антресоль.
— Ты же не носишь это, — пояснила она сыну, заметив его взгляд. — А мне мои пальто где-то хранить надо. Или ты против?
Дима был против. Он вообще был против всего, что происходило, но сказать не мог. Язык прилипал к небу, когда мать смотрела на него своими быстрыми, цепкими глазами.
Она переставила посуду. Катины кружки — смешные, с рисунками, которые она собирала по разным поездкам, — перекочевали в дальний угол серванта. На их место встали тяжелые граненые стаканы и фарфоровые чашки с золотым ободком, хранившиеся для гостей, которые никогда не приходили.
— Нечего добро переводить, — приговаривала Нина Павловна, протирая полку тряпкой. — А эти твои... ну, эти, с рожицами, они только пыль собирают. Уберем пока.
Дима молчал. Он ходил по квартире как чужой, боясь задеть что-то, оставить след, нарушить новый порядок, который мать наводила с энергией, удивлявшей его самого. Откуда она брала силы? Ей ведь за шестьдесят, а она с утра до вечера гремела кастрюлями, перебирала белье, драила плиту, заглядывала в каждый угол.
— Грязищи-то сколько, — качала она головой. — Неужели вы сами не видели? Запустили квартиру совсем. А жена твоя чем занималась? На работе, говоришь, пропадала? Работа — не волк, в лес не убежит. Дом должен быть в порядке.
Однажды вечером, вернувшись с работы, Дима не нашел Катиных фотографий на стене в гостиной. На их месте висело вышитое крестиком панно — русалка у пруда, мать вышивала его года три назад и всё не знала, куда пристроить.
— Где снимки? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает что-то незнакомое, похожее на злость.
— Убрала, — спокойно ответила Нина Павловна, не отрываясь от кастрюли с супом. — Чего им висеть? Раз вы разбежались. Или думаешь, она вернется?
— Я не знаю, — честно сказал Дима. — Но это не значит, что их нужно прятать.
— А что значит? Будешь на нее смотреть и мучиться? Или девушку другую приведешь, а тут бывшая из каждого угла выглядывает? Не дело это.
— Мам, я не собираюсь никого приводить.
— Пока не собираешься. А время покажет. Я тебе плохого не посоветую.
Дима хотел возразить, хотел сказать, что Катя ему не бывшая, что он любит ее и надеется, что она одумается и вернется. Но мать смотрела на него с такой уверенной, спокойной силой, что слова застревали где-то в горле. Он кивал, шел в свою комнату, ложился на диван и смотрел в потолок, где они с Катей когда-то наклеили светящиеся звезды. Звезды всё еще были там, тускло мерцали в темноте, напоминая о других вечерах.
А Катя в это же время сидела на кухне у Иры и слушала подругу, которая раскладывала перед ней листы бумаги с какими-то схемами.
— Смотри, — говорила Ира, водя пальцем по нарисованным квадратикам. — Это ваша совместно нажитая собственность. Квартира, кстати, чья?
— Квартира Димы, — вздохнула Катя. — Вернее, его матери. Она на нее копила, она ее покупала. Приватизирована на Нину Павловну. Мы там просто прописаны оба.
— Плохо, — Ира почесала кончик носа концом ручки. — Квартира не ваша. А что ваше? Машина есть?
— Нет. Мы только мебель покупали, технику. Ну, посуда там, одежда.
— Мебель, техника — это хорошо. Это делится. Но если ты ушла сама, без соглашения, то по суду можно претендовать на половину всего, что куплено в браке. Ты чеки сохраняла?
Катя пожала плечами.
— Ир, какие чеки? Я не собираюсь с ним судиться.
— Глупая, — подруга откинулась на спинку стула. — Он тебе изменял? Бил? Унижал?
— Не бил. Изменял? Не знаю. Вряд ли. У него на это смелости не хватит. А унижал... Он позволял своей матери меня унижать. Это считается?
— Считается, но доказать сложно, — Ира вздохнула. — Ладно, Кать. Я тебе одно скажу: жалость к мужчине — это не любовь. Если ты его жалеешь, ты никогда от него не уйдешь по-настоящему. Ты должна понять: ты ушла или ты просто в гости приехала?
Катя молчала. Она сама не знала ответа.
В субботу к Диме приехала Алина.
Она появилась на пороге без предупреждения, просто открыла дверь своим ключом (у нее тоже был, на всякий случай), зашла и замерла в прихожей, оглядываясь.
— Ничего себе, — сказала она, снимая модное короткое пальто. — А где всё?
Дима вышел из комнаты в тренировочных штанах и растянутой футболке, непричесанный, с темными кругами под глазами. Увидел сестру и замер.
— Алин? Ты как?
— На поезде, — усмехнулась она. — Двенадцать часов тряслась, между прочим. Мать звонила, рыдала в трубку, что у тебя семья рухнула, что ты сам не свой, что Катя деньги украла и сбежала. Решила проверить, не надо ли труп закапывать.
— Какие деньги украла? — Дима нахмурился. — Ничего она не украла. Свои забрала.
— Свои? — Алина прошла на кухню, села за стол, оглядела идеально чистые полки, вышитую салфеточку, граненые стаканы. — А это что за музей советского быта? Вы ремонт делали или мама решила интерьер обновить?
Дима опустился на стул напротив.
— Она переехала, — глухо сказал он.
— Вижу. — Алина достала из сумки пачку сигарет, но, вспомнив, что в квартире не курят, убрала обратно. — И долго она тут командует?
— Не знаю. Сказала, пока я на ноги не встану.
— А ты, я смотрю, уже почти встал. В гробу, — Алина говорила резко, без обычной сестринской мягкости. — Дима, ты взрослый мужик. Тебе почти сорок.
— Тридцать пять.
— Какая разница. Ты позволил матери выжить твою жену из дома, а теперь позволяешь ей выжить тебя самого. Ты квартиру узнаешь? Это твой дом или ее?
Дима молчал, крутил в пальцах солонку — ту самую, которую вертел в тот вечер, когда Катя ушла.
— Я не знаю, что делать, — признался он. — Она орет, если я возражаю. Говорит, что я неблагодарный, что она для меня всю жизнь, что я ее не ценю. А Катя... Катя не берет трубку.
— А ты ей писал? Объяснял, что мать съехала? Что ты готов к разговору?
— Писал. Она молчит.
— Значит, не готова. Или не верит тебе. И знаешь что? Я ее понимаю. Сколько раз она тебя просила маму осадить? Сколько раз ты обещал, а потом сдувался?
Дима дернул плечом.
— Ты не понимаешь. Мама — она одна. У нее никого нет, кроме нас.
— Кроме тебя, — поправила Алина. — У меня есть своя жизнь, и мама это давно приняла. А ты у нее на крючке. И знаешь, на каком? На чувстве вины. Она тебя родила, она тебя поднимала, она тебе всё отдала. И теперь ты должен. Должен всю жизнь. Каждую минуту.
— А разве нет? — тихо спросил Дима.
Алина посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку, достала сигарету и закурила прямо на кухне, выпуская дым в щель.
— Знаешь, почему я уехала в Москву? — спросила она, не оборачиваясь. — Потому что поняла: если я останусь, я либо сдохну, либо убью ее. Или себя. Она же меня тоже любила. Тоже пилила. Тоже лезла. Но я в один день собрала вещи и уехала. Она рыдала, проклинала, кричала, что я ее бросаю. А я уехала. И знаешь что? Через год она перестала орать. Через два — начала звонить первой. А теперь мы общаемся нормально, потому что я поставила границы. А ты не поставил. И Катя твоя — молодец, что ушла. Хоть кто-то в этой семье себя уважает.
Дима слушал и чувствовал, как слова сестры входят в него, как острые щепки. Он хотел возразить, сказать, что она не права, что мать не такая, но в глубине души понимал: Алина говорит правду. Ту самую, от которой он бегал все эти годы.
В прихожей хлопнула дверь. Пришла Нина Павловна с сумками из магазина. Увидела Алину, замерла на пороге кухни, потом расплылась в улыбке.
— Алиночка! Дочка приехала! А почему не предупредила? Я бы пирожков напекла.
— Здравствуй, мама, — Алина повернулась, затушила сигарету о подоконник и выбросила в форточку. — Я ненадолго. Завтра уезжаю.
— Как завтра? Только приехала — и сразу уезжаешь? — Нина Павловна поставила сумки на пол, подошла к дочери, обняла. — Похудела какая. Кормят тебя там в Москве? Работаешь, наверное, с утра до ночи.
— Нормально кормят, — Алина высвободилась из объятий. — Мам, я поговорить с тобой хочу.
— О чем? — Нина Павловна насторожилась, перевела взгляд на сына. — Что случилось?
— Садись, — Алина указала на стул. — Давай серьезно.
Нина Павловна села, сложила руки на коленях, как примерная ученица. Но глаза ее бегали, цеплялись за каждую мелочь — за недопитую чашку Димы, за забытую на столе салфетку, за сигаретный пепел на подоконнике.
— Мама, — начала Алина. — Зачем ты переехала?
— Как зачем? Помогаю Диме. Он один, брошенный. Жена ушла, денег нет, в квартире бардак. Я же мать, я не могу оставить его в такой ситуации.
— В какой ситуации? — Алина говорила спокойно, но в голосе звенела сталь. — Он взрослый мужчина. У него работа, у него руки, у него голова на плечах. Если он не может жить один — это его проблемы. Но ты не решишь их тем, что будешь жить за него.
— Алина, что ты такое говоришь? — Нина Павловна обиженно поджала губы. — Я же добра хочу.
— Добра? — Алина усмехнулась. — Мама, ты хочешь, чтобы он был твоим. Всегда. Чтобы никого у него не было, кроме тебя. Ты Катю выжила — ты думаешь, я не понимаю? Ты всегда ее не любила.
— Я? Я к ней как к родной! — всплеснула руками Нина Павловна. — Это она меня не принимала, она грубила, она настраивала Диму против меня!
— Чем? Тем, что не хотела отдавать тебе свою зарплату? — Алина покачала головой. — Мама, это ненормально. Ты должна жить своей жизнью, а не лезть в чужую. Дима сам разберется, мириться ему с женой или нет. А ты своим присутствием только всё портишь.
Нина Павловна побледнела. Посмотрела на сына, ища поддержки, но Дима сил, опустив голову, и молчал.
— Значит, я лишняя, — тихо сказала она. — Значит, вы оба меня гоните. Я для вас стараюсь, всю жизнь положила, а вы...
— Мама, не надо про всю жизнь, — оборвала Алина. — Мы не просили тебя рожать. Это был твой выбор. И мы тебе благодарны. Но благодарность — это не рабство. Дима имеет право на свою семью. А ты имеешь право на свою. И они не обязаны совпадать.
В кухне повисла тишина. Было слышно, как тикают настенные часы-ходики, которые Нина Павловна привезла с дачи и повесила над столом. Дима поднял глаза на мать. Она сидела неподвижно, сжав губы в тонкую нитку, и смотрела в одну точку на скатерти.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Но сейчас я не могу уйти. Он еще не готов. Посмотрим, как пойдет.
Алина хотела возразить, но встретилась взглядом с братом и осеклась. В его глазах было что-то странное — смесь боли, надежды и обреченности. Он не верил, что мать уйдет. И не верил, что сможет ее попросить.
Алина уехала на следующий день, как и планировала. Перед отъездом она обняла брата и шепнула на ухо:
— Дим, решайся. Или ты с ней, или ты с Катей. Середины не будет. И не тяни — Катя может не ждать вечно.
После ее отъезда в квартире стало еще тише. Нина Павловна ходила по комнатам, что-то переставляла, гремела посудой, но делала это как-то приглушенно, без прежней уверенности. Дима заметил, что она несколько раз останавливалась у серванта и долго смотрела на дверцу, за которой хранились какие-то старые бумаги. Один раз он застал ее со старой шкатулкой в руках — деревянной, потемневшей от времени, с выцарапанным на крышке цветком.
— Что это? — спросил он.
Нина Павловна вздрогнула, захлопнула крышку, убрала шкатулку обратно.
— Так, старье. Фотографии старые. Ничего интересного.
Дима не стал расспрашивать. У него болела голова, и вообще всё болело. Он хотел одного: чтобы Катя ответила на сообщение. Но она молчала.
А Катя в тот же день сидела у Иры на кухне и слушала очередную лекцию о том, как правильно делить имущество.
— Ир, — перебила она подругу. — Я, кажется, поеду домой.
Ира уронила ручку.
— Куда?
— К Диме. Поговорить. Я не могу так больше. Я по нему скучаю. Понимаешь, глупость, наверное, но скучаю.
— Катя, ты с ума сошла? — Ира подалась вперед. — Он тебя предал. Он на сторону матери встал. Ты неделю назад рыдала здесь, говорила, что жить с ним не можешь.
— Могу, — тихо сказала Катя. — Или не могу. Я не знаю. Но я хочу увидеть его сама. Поговорить без матери. Узнать, что он думает на самом деле. А не через сообщения.
— И что ты ему скажешь?
— Правду, — Катя вздохнула. — Про деньги, про маму, про операцию. Всё, что молчала пять лет. Может, он поймет. Может, нет. Но я хотя бы попробую.
Ира покачала головой, но спорить не стала. Помогла собраться, сунула в карман Катиной куртки шоколадку — на удачу.
— Звони, если что, — сказала на прощание. — Я в любое время примчу.
Катя вышла на улицу. Вечерело. Мартовский воздух пах талым снегом и сыростью. Она поймала такси, назвала адрес. Сердце колотилось где-то у горла.
Машина остановилась у знакомого дома. Катя вышла, подняла голову — окна их квартиры светились. Она глубоко вздохнула, достала ключи и вошла в подъезд.
Лифт полз медленно. Катя считала этажи, борясь с желанием развернуться и убежать. Но ноги сами несли ее вперед.
Она остановилась у двери. Прислушалась. Из-за двери доносились голоса. Дима говорил с кем-то. С матерью, конечно. Катя прижалась ухом к холодной поверхности и замерла.
— Мам, я без нее не могу, — услышала она голос мужа. Голос был глухой, усталый. — Но если я пойду у неё на поводу, ты ведь лишишь нас наследства? А этот кредит... я же тебе обещал...
Катя замерла. Кровь отхлынула от лица. Кредит? Какой кредит? О чем он говорит?
Она стояла в темном подъезде, прижимая ладонь к двери, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ей показалось, что она чего-то не знает. Чего-то очень важного.
Катя стояла у двери, не в силах пошевелиться. Голоса за дверью звучали приглушенно, но каждое слово врезалось в память, будто говорили прямо в ухо.
— Ты обещал, Дмитрий. Я напоминать тебе должна? — голос Нины Павловны звучал резко, с металлическими нотками. — Я тебя вырастила, подняла, в люди вывела, а ты мне теперь такие слова говоришь?
— Мам, я не говорю ничего плохого. Я просто хочу понять, как нам быть, — устало ответил Дима.
— А чего тут понимать? Жена от тебя ушла — туда ей и дорога. Неблагодарная. Ты ей всё, а она... Ты посмотри, кто о тебе заботится? Я. Я, твоя мать. А она только деньги твои нужны были.
— Не только, — тихо сказал Дима. — Катя не такая.
— Ах, не такая? А какая? — голос Нины Павловны повысился. — Ты кредит этот помнишь? Я тогда чуть не умерла, а ты мне обещал, что никто не узнает. Что сам всё потянешь. А теперь она вернется, и что? Ты ей расскажешь? Чтобы она знала, какие мы должники? Чтобы смеялась над нами?
— Никто не смеется, мам. Просто...
— Никаких просто. Стоило Алине приехать, и ты уже раскис. Она тебе наговорила, а ты и уши развесил. А я тебе что говорю? Я правду говорю. Никому мы не нужны, кроме друг друга. Мы с тобой — одна семья. А она — чужая. Всегда была чужой.
Катя зажмурилась, прислонилась лбом к холодной двери. В груди жгло. Чужая. Значит, вот как она думает. Все пять лет свекровь только делала вид, что принимает, а на самом деле...
Она хотела уже нажать на звонок, войти и высказать всё, что думает, но в последний момент остановилась. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас она войдет, и будет скандал, и Дима снова встанет между ними, разрываясь на части. Надо подождать. Надо поговорить с ним наедине, без матери.
Катя отошла от двери, прижалась спиной к стене лифтового холла. Здесь было темно, только тусклая лампочка над лифтом мигала, раздражая глаз. Она достала телефон, посмотрела на экран. Без четверти девять. Наверное, Нина Павловна скоро уйдет. Она никогда не засиживалась допоздна, говорила, что после девяти по телевизору ее сериал, и она смотрит его дома, в своей комнате, в тепле и уюте.
Катя села на подоконник в подъезде, обхватила себя руками. Было холодно, от окна тянуло сквозняком, но она не чувствовала. Мысли путались, скакали с одного на другое. Кредит. Какой кредит? Обещал матери. Зачем? Когда?
Она начала вспоминать последние месяцы. Дима вроде бы не менялся, не становился мрачнее, не жаловался на деньги. Хотя... Катя вспомнила, что несколько раз он отказывался ходить с ней в кафе, говорил, что лучше дома поесть. И еще она заметила, что он перестал покупать себе новую одежду, хотя раньше любил обновки. Она думала, просто экономит, копит на что-то. А он, выходит, кредит платил.
За размышлениями время тянулось медленно. Катя несколько раз порывалась уйти, но каждый раз останавливала себя. Нет, она должна узнать правду. Должна услышать от него самого.
В половине десятого дверь квартиры открылась. Катя вжалась в угол, боясь, что свекровь пойдет к лифту и заметит ее. Но Нина Павловна пошла в другую сторону — к лестнице. Она всегда предпочитала лестницу, говорила, что лифт для ленивых, а ей полезно ходить пешком.
Катя подождала, пока шаги затихнут внизу, потом подошла к двери. Рука с ключом дрожала. Она глубоко вздохнула и вставила ключ в замок.
Дверь открылась бесшумно. В прихожей горел свет, пахло чем-то знакомым — мамиными духами? Нет, это был запах свекрови, смесь валокордина, старых вещей и еще чего-то неуловимого. Катя разулась, прошла в комнату.
Дима сидел на диване в гостиной, сгорбившись, уставившись в одну точку на стене. Он не слышал, как она вошла, или не придал значения звукам, думая, что мать вернулась.
— Дима, — тихо сказала Катя.
Он вздрогнул, резко обернулся. Лицо его сначала вытянулось от удивления, потом по нему разлилось что-то похожее на надежду. Он вскочил, сделал шаг к ней, но остановился, будто наткнулся на невидимую преграду.
— Катя? Ты... ты вернулась?
— Не совсем, — она осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди. — Я пришла поговорить. Нам надо поговорить, Дима. Без твоей матери.
Он сглотнул, кивнул.
— Да, конечно. Проходи, садись. — Он указал на кресло, сам сел обратно на диван. — Я так рад тебя видеть. Ты не представляешь...
— Я слышала ваш разговор, — перебила Катя. — С матерью. Я стояла под дверью. Не специально, просто пришла и услышала.
Дима побледнел.
— Что ты слышала?
— Всё. Про кредит. Про то, что ты ей обещал. — Катя пристально смотрела на мужа. — Какой кредит, Дима? О чем вы говорили?
Дима отвел взгляд, заерзал на диване. Руки его заметались — он потер колени, потом провел по волосам, потом сцепил пальцы в замок.
— Это... это личное, Кать. Я не хотел тебе говорить.
— Личное? — Катя подалось вперед. — Мы муж и жена. У нас не должно быть личного друг от друга. Особенно такого. Ты взял кредит? Когда? Зачем?
Дима молчал, глядя в пол. Катя ждала. Тишина давила, растягивалась бесконечной резиной.
— Год назад, — наконец выдавил он. — Помнишь, год назад мама попала в больницу?
Катя наморщила лоб, вспоминая. Да, было такое. Нина Павловна пролежала в больнице неделю, Дима ездил к ней каждый день, Катя тоже навещала пару раз. Врачи говорили что-то про давление, про микроинсульт. Потом свекровь выписали, и всё вроде обошлось.
— Помню. А при чем тут кредит?
— Ей нужна была операция, — глухо сказал Дима. — Срочная. А денег не было. У нее тогда пенсия маленькая, у меня... ну, ты знаешь наши доходы. Я взял кредит в банке. Триста тысяч. Оплатил лечение, реабилитацию.
Катя смотрела на него и не верила своим ушам.
— Триста тысяч? Ты взял кредит и ничего мне не сказал?
— Я не хотел тебя грузить, — Дима поднял на нее глаза, виноватые, несчастные. — Ты и так работала, уставала. Мама просила не говорить. Сказала, что если ты узнаешь, то начнешь паниковать, лезть с советами. А она не хотела, чтобы ты знала, что мы... что мы такие бедные.
— Какие мы? — Катя встала, прошлась по комнате, замерла у окна. — Дима, я твоя жена. Мы должны всё делить пополам — и бедность, и богатство. А ты взял и решил за меня, что мне можно знать, а что нельзя.
— Я хотел как лучше, — тихо сказал он.
— Как лучше? — Катя обернулась. — Ты платишь кредит год. Сколько там осталось?
— Еще сто двадцать, — признался Дима. — Я тяну как могу. Экономлю на всём. Иногда подрабатываю после работы — помогал одному знакомому с ремонтом, брал заказы. Ты не замечала, наверное.
Катя вспомнила, как часто Дима задерживался на работе, приходил уставший, падал на диван. Она думала, просто нагрузка. А он, оказывается, вкалывал на два фронта.
— Почему ты мне не сказал? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Я бы помогла. Мы бы вместе... у нас же есть общий бюджет.
— Какой бюджет? — горько усмехнулся Дима. — Ты свои тридцать тысяч на маму копила, я знаю. Я не лез, думал, сама скажешь, если надо. А у меня своя головная боль. Мама просила молчать, я молчал. Я думал, справлюсь.
Катя села в кресло, обхватила голову руками. Информации было слишком много. Она пыталась сложить кусочки мозаики, но они не складывались.
— И поэтому ты хотел, чтобы я отдала зарплату твоей матери? — спросила она, поднимая голову. — Чтобы она распоряжалась? Потому что ты уже весь в долгах?
Дима кивнул.
— Мама сказала, что надо жестко экономить. Что она возьмет управление на себя, чтобы мы быстрее рассчитались. Я согласился, потому что не видел другого выхода. А ты... ты же не знала. Для тебя это было как гром среди ясного неба.
— Еще бы, — Катя покачала головой. — Дима, ты понимаешь, что ваши семейные тайны чуть не разрушили нашу семью? Если бы ты сказал мне сразу, мы бы вместе придумали, как выкрутиться. А теперь... теперь я ушла, твоя мать тут хозяйничает, а ты сидишь и не знаешь, что делать.
Дима поднял на нее глаза. В них стояла такая тоска, что у Кати защемило сердце.
— Я знаю, что виноват, — сказал он. — Прости меня, Кать. Я дурак. Я боялся тебя потерять, а в итоге сам всё испортил.
Катя молчала. Она смотрела на мужа и понимала, что злость потихоньку уходит, уступая место чему-то другому. Не жалости, нет. Пониманию. Он не предатель, не слабак. Он просто запутался, пытался быть хорошим для всех и в итоге оказался плохим для самой близкой.
— Я хочу пить, — сказала она, чтобы прервать тишину. — На кухне есть вода?
— Да, конечно, — Дима вскочил. — Я принесу.
— Не надо, я сама.
Катя вышла в коридор, свернула на кухню. Включила свет и замерла.
Кухня была неузнаваема. Исчезли ее яркие кружки с рисунками, вместо них на полке стояли скучные белые чашки и граненые стаканы. На столе лежала новая клеенка — коричневая, в цветочек, совсем не та, которую они с Димой выбирали вместе. На подоконнике вместо ее фиалок выстроились рядами горшки с геранью — толстые листья, яркие шапки цветов.
Катя перевела взгляд на сервант. Дверца была приоткрыта, и внутри, на средней полке, среди стопок старых газет и каких-то тряпиц, стояла шкатулка. Деревянная, потемневшая от времени, с выцарапанным на крышке цветком — та самая, которую Нина Павловна прятала при Диме.
Что-то кольнуло внутри. Любопытство, смешанное с тревогой. Катя подошла к серванту, оглянулась на дверь — Дима не шел. Она протянула руку и взяла шкатулку.
Та была тяжелой, неожиданно тяжелой. Катя открыла крышку. Внутри лежали старые фотографии, пожелтевшие конверты, какие-то квитанции. Сверху — сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший по краям.
Катя развернула его. Это было письмо, написанное от руки, красивым, чуть старомодным почерком:
«Нина, родная моя. Я понимаю, что ты злишься, и имеешь на это право. Но я не могу так больше. Я хочу видеть сына. Он мой, и ты не имеешь права его прятать. Я приеду, когда всё утрясется, и мы поговорим. Если не хочешь меня видеть — я пойму. Но Димку я не брошу. Он должен знать отца. Твой Алексей».
Катя перечитала письмо дважды, потом трижды. Алексей. Отец Димы? Но Дима всегда говорил, что отец бросил их, когда ему было два года, и больше не появлялся. Нина Павловна рассказывала, что он был пьяницей и бездельником, что она сама его выгнала, потому что жить с ним было невозможно.
А здесь... здесь другое. «Хочу видеть сына», «не имеешь права прятать». И подпись — «Твой Алексей». Не бывший муж, а просто Алексей. С любовью?
Катя сунула руку в шкатулку, достала фотографии. На первой — молодой мужчина, очень похожий на Диму, с такими же светлыми глазами и мягкой улыбкой. Он стоял в военной форме, обнимал за плечи молодую женщину — Катя с трудом узнала в ней Нину Павловну. Та была красивой, с пышными волосами, счастливо улыбалась в объектив.
На другой фотографии — тот же мужчина, но уже один, держит на руках маленького мальчика. Диму? Да, похоже. Мальчику около года, он смеется, тянет руки к отцу.
На обороте второй фотографии надпись тем же почерком: «Моему любимому брату. Жаль, что нас разлучили. Пусть у тебя всё будет хорошо. Твоя сестра».
Катя замерла. Брату? Сестра? Значит, женщина на первой фотографии — не жена Алексея? Или...
Она не успела додумать. Сзади раздался голос:
— Что ты здесь делаешь?
Катя вздрогнула, обернулась. В дверях кухни стояла Нина Павловна. Лицо у нее было белое, глаза горели злым огнем. В руках она сжимала пакет с продуктами — видимо, вернулась, потому что что-то забыла.
— Я... — Катя попятилась, прижимая к себе шкатулку. — Я нашла это. Случайно. Оно лежало открыто.
— Положи на место, — тихо, но с такой угрозой сказала Нина Павловна, что Катя невольно сделала шаг назад. — Это не твое. Ты здесь чужая. Тебя никто не звал.
В этот момент в кухню вбежал Дима, привлеченный голосами.
— Мама? Ты вернулась? Катя, что случилось?
Катя перевела взгляд с мужа на свекровь, потом подняла фотографию, которую все еще сжимала в руке.
— Дима, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты знал, что у тебя есть отец? И что он пытался тебя найти?
Нина Павловна сделала шаг вперед, вырвала фотографию из рук Кати.
— Замолчи! — крикнула она. — Ты не знаешь ничего! Ты не смее!
Дима смотрел то на мать, то на жену, не понимая, что происходит.
— Мам, о чем она? Какой отец?
— Никакого отца у тебя нет! — отрезала Нина Павловна. — Был подлец, который бросил нас, когда ты был младенцем. И нечего ворошить прошлое.
— Тогда почему он пишет, что хочет видеть сына? — Катя не отступала. — Почему на фотографии надпись «любимому брату»? Кто кому брат? И сестра? Нина Павловна, что вы скрываете?
Нина Павловна замерла. Лицо ее дернулось, будто от пощечины. Она перевела взгляд на шкатулку в руках Кати, потом на сына. И вдруг обмякла, будто из нее вынули стержень.
— Положи на место, — повторила она, но уже тихо, без прежней силы. — И уходи. Ты здесь чужая. Ты не знаешь ни меня, ни этой семьи. И не узнаешь никогда.
Она вырвала шкатулку из рук Кати, прижала к груди и вышла из кухни. Через минуту хлопнула дверь ее комнаты.
Дима стоял, не двигаясь, и смотрел на Катю.
— Что это было? — спросил он растерянно. — Катя, что за письмо? О чем ты говорила?
Катя подошла к нему, взяла за руку. Рука была холодной и дрожала.
— Дим, — сказала она тихо. — Мне кажется, твоя мать всю жизнь врала тебе. И мне кажется, там, в этой шкатулке, спрятана правда. Страшная правда. И нам придется ее узнать.
Нина Павловна не выходила из комнаты долго. Катя и Дима сидели на кухне, не зажигая свет, и молчали. За окном стемнело окончательно, фонари зажглись, и их желтый свет падал на стол, на забытую шкатулку, которую Нина Павловна так и не унесла — бросила на стуле, убегая.
Дима сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на эту шкатулку, будто она могла взорваться в любую минуту.
— Дим, — тихо сказала Катя. — Ты как?
Он дернул плечом.
— Не знаю. Я ничего не понимаю. Какой отец? Какие письма? Она всегда говорила, что он пил, гулял, что она его выгнала. Я даже фотографий его никогда не видел. Думал, не осталось.
— Осталось, — Катя кивнула на шкатулку. — И не только фотографии.
Она протянула руку, придвинула шкатулку к себе. Дима дернулся, будто хотел остановить, но передумал.
— Надо посмотреть, — сказала Катя. — Надо узнать правду. Ты имеешь право знать.
— А если там такое, что мне лучше не знать?
Катя посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось чужим, осунувшимся, постаревшим лет на десять.
— Хуже, чем сейчас, уже не будет, — сказала она. — Ты сам посуди: мать управляет твоей жизнью, жена ушла, кредиты, тайны. Если есть еще одна тайна — может, она всё объяснит? Может, поймем, почему она такая?
Дима молчал долго. Потом кивнул.
— Открывай.
Катя подняла крышку. Внутри лежали те же самые вещи: фотографии, письма, какие-то документы. Она достала письмо, которое читала при Нине Павловне, развернула, протянула Диме.
— Читай.
Дима взял листок дрожащими руками. Читал долго, вглядываясь в каждое слово. Потом поднял глаза.
— Алексей? Это мой отец? Но он пишет... он пишет, что хочет меня видеть. Что она прячет. Значит, он не бросал? Он искал?
— Похоже на то, — осторожно сказала Катя. — Смотри дальше.
Она достала фотографии, разложила их на столе. Дима смотрел на молодого человека в военной форме, на женщину с пышными волосами — свою мать, счастливую, улыбающуюся. Потом взял вторую фотографию, где мужчина держал на руках младенца.
— Это я, — сказал он тихо. — Мне тут, наверное, годик. А это он... отец. Мы похожи?
— Очень, — ответила Катя. — Особенно глаза.
Дима перевернул фотографию, прочитал надпись на обороте: «Моему любимому брату. Жаль, что нас разлучили. Пусть у тебя всё будет хорошо. Твоя сестра».
— Сестра? — он поднял глаза на Катю. — У отца была сестра? Или у мамы? Ничего не понимаю.
— Я тоже, — Катя взяла у него фотографию, всмотрелась. — Смотри, тут женщина на первом фото — это твоя мама? Похожа.
— Похожа, — согласился Дима. — Но если это она, то при чем тут брат? И кто тогда сестра?
Они перебирали бумаги, но ничего больше не находили. Старые квитанции, списки продуктов, вырезки из газет. И вдруг Катя наткнулась на сложенный в несколько раз документ, пожелтевший, с выцветшими печатями. Развернула — это было свидетельство о рождении. Но не Димы. Другое.
— Дим, смотри.
Он взял бумагу, прочитал. Свидетельство о рождении выдано на имя... Алексея Ивановича Ковалева, год рождения 1955. В графе мать — Ковалева Анна Сергеевна. В графе отец — Ковалев Иван Петрович.
— Это мой отец, — сказал Дима. — Его свидетельство. Но зачем оно у мамы?
— А дальше смотри, — Катя показала на нижний угол, где была приписка от руки, сделанная теми же чернилами, что и письма: «Выдано повторно, в связи с утерей. Сестра — Ковалева Нина Павловна».
Дима замер.
— Ковалева? Моя мама — Ковалева?
— Твоя мама — Нина Павловна, — медленно проговорила Катя. — Но если она Ковалева, и Алексей Ковалев, то они...
Они посмотрели друг на друга. Одна и та же мысль пришла в голову обоим.
— Они брат и сестра? — прошептал Дима. — Но как? Она же говорила, что он ей муж...
В этот момент дверь комнаты открылась. Нина Павловна вышла в коридор, постояла, глядя на свет из кухни, потом медленно, будто нехотя, двинулась на свет. Она была без платка, простоволосая, с серым, землистым лицом. Глаза ее смотрели куда-то внутрь, не мигая.
Она вошла на кухню, остановилась у порога, глядя на разложенные на столе бумаги. Катя и Дима молчали, не зная, что сказать.
— Нашли, значит, — тихо сказала Нина Павловна. Голос ее звучал глухо, безжизненно. — Докопались. Ну что ж, теперь слушайте. Только не перебивайте. Я один раз расскажу, и больше никогда.
Она села на стул, тяжело, опираясь руками о стол. Посмотрела на сына долгим взглядом, полным такой боли, что у Кати защемило сердце.
— Твой отец, Дима, не был моим мужем. Он был моим братом. Родным братом.
Дима дернулся, будто его ударили.
— Как? Но как же... Ты говорила...
— Я много чего говорила, — перебила Нина Павловна. — Я врала. Всю жизнь врала. И тебе, и себе, и всем. Потому что правда такая, что ее не вынесешь.
Она помолчала, собираясь с мыслями. В кухне было тихо, только часы тикали на стене.
— Мы росли в деревне, — начала она. — Мать умерла рано, отец пил. Я была старшая, Леша — младший на пять лет. Я его растила, можно сказать, вынянчила. Когда отец запивал, я Лешу к себе забирала, кормила, обстирывала. Мы были очень близки. Слишком близки.
Она замолчала, сжала губы. Катя перевела взгляд на Диму. Тот сидел белый как мел, вцепившись пальцами в край стола.
— Когда Леше было восемнадцать, он ушел в армию. Я осталась одна. Потом вышла замуж за одного... за прохожего. Он быстро уехал, я и фамилию его забыла. А Леша вернулся из армии, красивый, статный. Я к тому времени разошлась, жила одна. Мы встретились, и... — она запнулась, подняла глаза на сына. — И случилось то, чего быть не должно. Мы полюбили друг друга. Не по-братски. По-другому.
Дима закрыл глаза рукой.
— Мама, не надо...
— Надо, — жестко сказала Нина Павловна. — Ты хотел правду? Получай. Мы сошлись. Жили вместе, скрывались от людей. В деревне бы нас убили, если б узнали. Я забеременела. Тобой.
Она перевела дух. Катя сидела не дыша, боясь пошевелиться.
— Леша хотел уехать, начать новую жизнь где-нибудь подальше, где никто не знает. Но его забрали в армию снова — он тогда уже был офицером, служил по контракту. Я осталась одна с тобой на руках. Писала ему письма, он отвечал. А потом... потом приехала его жена.
— Жена? — переспросил Дима, открывая глаза.
— Да. Оказалось, он встретил женщину еще до того, как мы... до того, как всё случилось. Она думала, что он разведен. А когда узнала про нас, про тебя, приехала разбираться. Мы встретились втроем. Был страшный скандал. Она кричала, что мы извращенцы, что Лешу посадят, что меня лишат родительских прав. А Леша... Леша растерялся. Он любил нас обоих, по-разному. Не знал, что делать.
Нина Павловна замолчала, уставившись в одну точку на стене.
— А потом она ушла. Ночью. Села в машину и уехала. И разбилась. На повороте, не справилась с управлением. Ее нашли только утром.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы и стучит сердце у Кати в висках.
— Леша решил, что это он виноват. Что если бы не он, она бы не поехала, не разбилась. Он ушел. Сказал, что не может больше, что ему надо уехать, подумать. Просил меня подождать, обещал вернуться. Я ждала. Месяц, два, полгода. А потом получила письмо.
Она кивнула на конверт, лежащий на столе.
— То самое. Где он пишет, что хочет меня видеть, хочет видеть сына. Что он нашел работу, что у него всё налаживается. И что он приедет, как только сможет.
— И что? — спросил Дима хрипло. — Он приехал?
Нина Павловна покачала головой.
— Нет. Я не ответила. Я испугалась. Подумала: если он вернется, все узнают. Узнают, что мы брат и сестра, что у нас ребенок. Меня лишат родительских прав, тебя заберут в детдом, Лешу посадят. Я взяла тебя, уехала из деревни, перебралась в город, сменила фамилию обратно на девичью, но оставила Ковалеву, чтобы не путаться. И сказала всем, что мужа звали Алексей, что он меня бросил. А Леша... Леша писал еще несколько раз. Я не отвечала. Потом письма перестали приходить.
Она закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись.
— Я думала, что так будет лучше. Для всех. Для тебя, для него, для меня. А теперь... теперь я не знаю. Может, я всю жизнь ошибку делала. Может, надо было ответить, дождаться, рискнуть. Но тогда я была молодой, глупой, испуганной. И я сделала выбор. И живу с ним всю жизнь.
Дима сидел неподвижно. Катя смотрела на него и боялась, что он сейчас сломается. Слишком много правды за один вечер.
— Мам, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, но ровно. — А где он сейчас? Жив?
Нина Павловна подняла голову. Глаза у нее были красные, опухшие.
— Не знаю, — прошептала она. — Я не искала. Боялась узнать.
Дима встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло.
— Ты всю жизнь врала мне, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сделала из отца чудовище. Ты заставила меня ненавидеть человека, который, может быть, искал меня, хотел увидеть. Ты лишила меня отца. Лишила семьи.
— Я хотела защитить тебя, — тихо сказала Нина Павловна.
— Защитить? — Дима резко обернулся. Лицо у него было мокрое от слез, но голос звенел. — От чего защитить? От правды? От того, что я имею право знать? Мама, ты не защищала меня. Ты защищала себя. Ты боялась позора. Боялась, что тебя осудят. А я... я всю жизнь жил в этой лжи. И даже жену свою не смог защитить, потому что ты научила меня бояться!
Нина Павловна закрыла лицо руками и заплакала навзрыд, по-старушечьи, беззвучно трясясь плечами. Катя сидела, не зная, что делать. Ей было жаль эту женщину. Жаль до слез. И в то же время она понимала Диму — его боль, его ярость, его отчаяние.
Она встала, подошла к мужу, обняла его со спины. Он вздрогнул, потом прижался к ней, как ребенок.
— Что мне делать, Кать? — спросил он шепотом. — Я не знаю, что мне теперь делать.
Катя погладила его по спине, подумала. Потом повернулась к свекрови.
— Нина Павловна, — сказала она твердо. — Хватит врать. Хватит прятаться. Вы должны помочь нам найти его. Если он жив — мы должны его найти.
Нина Павловна подняла голову. Лицо у нее было опухшее, жалкое, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Я не знаю, где искать, — прошептала она. — Я даже фамилию сменила. Он не знает, где мы.
— А город? — спросила Катя. — Откуда приходили письма?
Нина Павловна наморщила лоб, вспоминая.
— Из Ленинграда, — сказала она. — Тогда еще Ленинград. Адрес был на конверте. Я сохранила, кажется.
Она встала, шатаясь, опираясь о стул, вышла в коридор, вернулась через минуту с пожелтевшим конвертом в руках. Протянула Кате.
Катя взяла, прочитала адрес. Ленинград, улица такая-то, дом такой-то. Давно, очень давно.
— Это может ничего не дать, — сказала она. — Столько лет прошло. Но попробовать стоит.
Дима отстранился от нее, вытер лицо рукавом.
— Я поеду, — сказал он. — Найду. Если надо — весь город обойду.
— Мы поедем, — поправила Катя. — Вместе.
Она посмотрела на свекровь. Та стояла, сгорбившись, маленькая и несчастная, и смотрела на них с такой надеждой, будто они были ее последним спасением.
— Нина Павловна, — сказала Катя. — Вы остаетесь здесь. И пока нас не будет, вы должны кое-что понять. Либо вы отпускаете Диму и перестаете врать, либо вы теряете его навсегда. Выбор за вами.
Нина Павловна кивнула, не поднимая глаз.
— Я поняла, — прошептала она. — Я всё поняла.
Катя взяла Диму за руку, повела в комнату собирать вещи. В коридоре она оглянулась. Свекровь стояла на пороге кухни, маленькая, сгорбленная, и смотрела им вслед. В руках она сжимала старую фотографию, ту самую, где они с Алексеем были молодыми и счастливыми.
Прошёл месяц. Катя и Дима вернулись из Петербурга четыре дня назад, но в квартире до сих пор пахло дорогой — смесью вокзальной суеты, табака из тамбура и той особенной свежестью, которую привозят с собой поезда дальнего следования.
Нина Павловна встретила их на пороге. За месяц она постарела лет на десять: волосы совсем побелели, спина сгорбилась, руки дрожали. Она смотрела на сына и не решалась спросить, боялась услышать ответ.
Дима прошёл в комнату, не раздеваясь, сел на диван. Катя встала у двери, наблюдая за ними обоими.
— Ну? — тихо спросила Нина Павловна. — Нашли?
Дима поднял на неё глаза. Взгляд у него был усталый, но спокойный. Такого спокойствия Нина Павловна не видела у сына никогда.
— Нашли, — сказал он.
Она прижала руку к груди, будто сердце хотело выскочить.
— Жив?
— Жив. Здоров. Живёт в пригороде, в своём доме. У него семья — жена, двое детей, уже взрослые. Он на пенсии, работает в мастерской, чинит старые часы.
Нина Павловна медленно опустилась на стул, будто ноги отказали.
— Он... он спрашивал обо мне?
Дима помолчал.
— Спрашивал. Я сказал, что ты жива. Он просил передать...
— Что? — перебила она почти шёпотом.
— Он просил передать, что не держит зла. Что сам виноват, что уехал тогда, не настоял. Что искал нас долго, но ты сменила фамилию, и след потерялся. Он думал, ты не захотела, чтобы он нашёлся.
Нина Павловна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись, но она не издала ни звука — плакала беззвучно, как умеют плакать только старые люди, привыкшие скрывать боль.
Катя подошла к Диме, села рядом, взяла за руку. Он сжал её пальцы, благодарно глянул.
— Я его видел, — продолжил Дима. — Мы говорили долго. Он показал фотографии, мои детские, которые хранил все эти годы. Оказывается, он специально ездил в нашу деревню через несколько лет, расспрашивал соседей. Кто-то сказал, что ты уехала в город, но не знал какой. Он объездил полстраны, искал. А потом женился, родились дети, и он смирился. Думал, ты не хочешь, чтобы он вмешивался.
Нина Павловна отняла руки от лица. Оно было мокрым, глаза красными, но в них стояло что-то новое — облегчение пополам с горьким сожалением.
— Я дура, — сказала она хрипло. — Старая дура. Всю жизнь боялась позора, а потеряла брата. И тебя чуть не потеряла, — она посмотрела на сына. — Прости меня, Дима. Если сможешь.
Дима молчал долго. Катя чувствовала, как напряжена его рука, как бьётся жилка на запястье.
— Я не знаю, мама, — сказал он наконец. — Простить или нет. Ты лишила меня отца на сорок лет. Ты врала мне каждый день. Ты сделала так, что я вырос с чувством вины перед тобой, с ощущением, что я тебе должен за то, что ты меня одна подняла. А ты не одна была. У тебя был он. И ты сама от него отказалась.
— Я боялась, — прошептала Нина Павловна. — Боялась, что тебя заберут, что нас осудят, что Лешу посадят. Тогда за такие вещи знаешь что было?
— Знаю, — кивнул Дима. — Я понимаю. Но понимать и принять — разные вещи.
Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Я сказал ему, что приеду ещё. Что мы будем общаться, если он хочет. Он хочет. Он сказал, что готов приехать сюда, познакомиться с тобой, если ты не против.
Нина Павловна вздрогнула.
— Сюда? Ко мне?
— К нам, — поправил Дима. — В нашу семью. Если ты, конечно, не будешь против.
Она молчала, теребя край платка. Катя смотрела на неё и видела, как в старухе борется страх и надежда. Страх, что прошлое оживёт, что придётся смотреть в глаза тому, кого предала. И надежда, что ещё не поздно, что можно хоть на закате жизни попробовать быть счастливой.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Мне надо время.
— Времени у нас больше нет, мама, — жёстко сказал Дима. — Мы и так потеряли сорок лет.
Нина Павловна кивнула, поднялась, держась за спинку стула.
— Я пойду, отдохну. Что-то голова закружилась.
Она вышла, осторожно ступая, будто боялась упасть. Катя проводила её взглядом, потом повернулась к мужу.
— Ты как?
Дима сел обратно, устало потёр лицо ладонями.
— Не знаю, Кать. Вроде всё правильно сделал. Нашёл, поговорил, даже обрадовался сначала. А теперь... теперь внутри пустота какая-то. И злость на мать. И жалко её. И себя жалко. И отца, который столько лет один, по сути, хотя и с семьёй.
— Он не один, — мягко сказала Катя. — У него есть они. А теперь ещё и ты будешь.
— Буду, — согласился Дима. — Только как теперь с мамой быть? Она же не изменится за один день. Она всю жизнь такая.
— Посмотрим, — Катя погладила его по руке. — Время покажет. Главное, что ты теперь знаешь правду. И что мы вместе.
Дима поднял на неё глаза, благодарно улыбнулся.
— Спасибо, что поехала со мной. Без тебя я бы не решился.
— Решился бы, — Катя улыбнулась в ответ. — Ты сильнее, чем думаешь. Просто привык, что за тебя всё решают.
Они сидели так долго, молча, держась за руки. За окном смеркалось, в комнате стало темно, но никто не зажигал свет.
Через три дня Нина Павловна пришла к ним сама. В руках у неё была та самая шкатулка, ставшая яблоком раздора.
Она вошла на кухню, где Катя готовила ужин, а Дима читал новости в телефоне, и положила шкатулку на стол.
— Это вам, — сказала она глухо.
Дима поднял брови.
— Что это значит?
— Здесь письма, фотографии, документы, — пояснила Нина Павловна. — Всё, что касается Леши. И ещё кое-что.
Она достала из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги, положила сверху.
— Это дарственная на квартиру. Я оформляю её на тебя, Дима. Квартира теперь твоя. Полностью.
Дима встал, взял бумагу, развернул. Посмотрел на мать.
— Ты зачем?
— Затем, — Нина Павловна опустилась на стул, будто силы оставили её. — Я держала тебя на этом крючке всю жизнь. Думала, если квартира моя, ты никуда не денешься, будешь слушаться. А ты не слушался, ты просто боялся. И я поняла: это не любовь, это рабство. Я не хочу так больше. Хочу, чтобы ты жил своей жизнью. Сам. С Катей. А я... я, наверное, к Алине поеду. Она зовёт давно. В Москве климат мягче, да и внуки там.
Катя смотрела на свекровь и не верила своим ушам. Та ли это женщина, которая месяц назад готова была глотку перегрызть за право распоряжаться их деньгами?
— Нина Павловна, — осторожно сказала она. — Вы уверены?
— Уверена, — твёрдо ответила та. — Я старая, глупая, наделала ошибок. Может, хоть под конец жизни умной побуду. Вы простите меня, если сможете. А нет — так и ладно. Я заслужила.
Она поднялась, поправила платок.
— Послезавтра поеду. Алина билеты взяла. Вы тут без меня... ну, жите как хотите. Только не ссорьтесь больше. Жизнь короткая, а любовь — она одна.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Катя и Дима остались вдвоём на кухне. Шкатулка лежала на столе, дарственная — рядом. Дима взял документ, ещё раз перечитал, покачал головой.
— Не ожидал.
— Я тоже, — честно сказала Катя. — Думала, она до последнего будет цепляться.
— Видно, правда подействовала, — Дима убрал бумаги в сторону, подошёл к жене, обнял. — Кать, я хочу тебе кое-что сказать.
— Что?
— Спасибо, что вернулась. Спасибо, что не бросила, когда всё это говно началось. Спасибо, что заставила нас поехать искать отца. Без тебя я бы так и сидел, боялся, ждал, пока мама решит. Ты меня спасла. В прямом смысле.
Катя прижалась к нему, чувствуя, как наворачиваются слёзы.
— Дурак, — сказала она шёпотом. — Я тебя люблю. А любят не за идеальность, а просто так. Со всеми тараканами.
— И с мамой?
— И с мамой, — вздохнула Катя. — Будем как-то разбираться. Теперь она, кажется, поняла. А если нет — будем границы ставить. Ты как, готов?
— Готов, — твёрдо сказал Дима. — Всю жизнь готовился, сам не знал.
Послезавтра Нина Павловна уехала. Провожали её на вокзале всей семьёй — даже Алина прилетела, чтобы сопровождать мать в поезде. На перроне было шумно, носильщики толкали тележки, объявляли отправление. Нина Павловна стояла маленькая, растерянная, сжимая в руках старую сумку.
— Ну, я пошла, — сказала она. — Вы тут не скучайте. Звоните. Если что — приеду.
— Мам, — Дима шагнул к ней, обнял крепко. — Ты там тоже... не болей. И не командуй Алиной слишком.
— Не буду, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Я теперь тихая, как мышь.
Она посмотрела на Катю, протянула руку.
— Катюш, ты прости меня, старую дуру. Я натворила дел. Если б не ты, так бы и сидели в этом болоте. Спасибо тебе.
Катя пожала её руку, сухую, тёплую.
— Прощаю, — сказала она. — Приезжайте, когда успокоитесь. Будем пирожки печь.
Нина Павловна кивнула, быстро отвернулась и пошла к вагону. Алина подхватила сумку, подмигнула брату и тоже скрылась в тамбуре.
Поезд тронулся. Катя и Дима стояли на перроне, махали вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.
— Ну что, поехали домой? — спросил Дима.
— Поехали.
Дома было пусто и тихо. Исчезли вышитые салфеточки, гранёные стаканы, герань на подоконнике. Нина Павловна забрала с собой только самое нужное, остальное оставила. Катя прошлась по комнатам, вдыхая новый, чистый воздух.
— Знаешь, — сказала она, — а мне здесь нравится. Без её вещей как-то просторнее.
— Это не её вещи, — улыбнулся Дима. — Это теперь наши. Хочешь, всё переставим? Новую мебель купим?
— Хочу, — кивнула Катя. — Но сначала давай просто посидим. На своей кухне. Вдвоём.
Они сидели на кухне до позднего вечера, пили чай, говорили ни о чём. О том, что летом надо съездить к отцу, познакомиться с новой роднёй. О том, что пора бы уже задуматься о детях — возраст поджимает. О том, что жизнь, оказывается, может быть простой и счастливой, если не врать и не бояться.
Телефон зазвонил неожиданно. Дима глянул на экран — мать.
— Алло, мам? Доехала?
— Доехала, доехала, — голос Нины Павловны звучал бодрее, чем утром. — Алина тут уже котлет нажарила, накормила. Слушай, Дима, я тут рецепт вспомнила, пирожков с капустой. Катя же любит? Передать? Я по почте вышлю, у нас тут рядом отделение.
Дима посмотрел на Катю. Та улыбнулась и кивнула.
— Высылай, мам. Будем пробовать.
— Ну вот и хорошо, — в голосе Нины Павловны послышались слёзы, но она справилась. — Вы там берегите друг друга. Целую.
— И мы тебя.
Он положил трубку. В кухне снова стало тихо. Катя подошла, обняла его, положила голову на плечо.
— Слышал? Пирожки обещала.
— Слышал, — Дима поцеловал её в макушку. — Мама есть мама. Наверное, уже не переделаешь.
— И не надо, — сказала Катя. — Главное, чтобы она теперь была чуть дальше. А мы — чуть ближе друг к другу.
За окном зажглись фонари, и их жёлтый свет упал на стол, на старую шкатулку, которая так и осталась лежать на серванте, на чашки с яркими рисунками — Катя уже достала их из дальнего угла и расставила на видном месте. Жизнь налаживалась. Медленно, трудно, со скрипом, но налаживалась.
А впереди было лето, поездка к отцу, новые встречи и, может быть, та самая счастливая старость, о которой все говорят, но в которую мало кто верит. Теперь Катя верила. Потому что знала: правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше лжи. И семья — это не те, кто связан кровью. А те, кто готов быть рядом, несмотря ни на что.